Так они все и сказали, когда увидели огромную чашу долины оглушительно белой.
Высыпали из замка, забыв про завтрак.
Митреллас, так переживавшая в Минас-Тирите, что пойдет снег и она замерзнет, и не подумала надеть что-то из вещей, приготовленных на холода: она бегала в своем обычном кафтане, подбрасывала снег над головой и смеялась от того, как он падает на ее лицо.
Радость мальчишек была не столь мирной: кто-то слепил первый снежок, и началась яростная битва, с валянием побежденных по тому, что осталось от белого покрова. Потом герои смещались туда, где снег еще не тронут, и схватка возобновлялась.
Таургон стоял, завороженно глядя на белые склоны, и держал снег в ладонях. Казалось, его больше удивляет не изменившийся облик долины, а именно то, что этого волшебства можно коснуться.
Денетор подошел к нему, понимающе улыбнулся.
– Он не тает, – сказал Таургон. – Когда я расскажу у нас на Севере, что снег можно вот так держать в руках и он не растает, мне не поверят.
– У вас не так?
– Что ты! – засмеялся арнорец. – У нас снег – это тоненький слой на земле, на камнях, на ветках. Поднять его с земли невозможно: у тебя на пальцах будет только мокрая грязь. Ну или вода, если ты захочешь снять его с ветки.
Неллас что-то говорила дочери, а та, позабыв и про послушание, и про воспитание, кидалась снегом ей в лицо. Хорошо, что рыхлым. Неллас пыталась сердиться, но почему-то получался только смех.
– Что, тебе действительно не поверят? – спросил Денетор.
– Ну… поверят. Но с трудом. В мумаков поверить проще, их же у нас нет. А вот в то, что далеко на юге может быть столько снега… – он слепил снежок и запустил им куда-то в сторону, – только под мое честное слово.
Когда первый восторг от снега прошел, оказалось, что это гость куда более коварный, чем показалось в начале. Бегать по склонам уже не выходило, подъемы и спуски стали медленны, мокры и утомительны. Это не останавливало истинных героев, и всё же все собрались в замке еще до захода, уставшие, но довольные.
Рассказчиком в кои-то веки должен был быть не Таургон.
От старого лорда хотели знать всё – и про горы, и про то, кто и когда построил этот замок, и про здешние племена, а еще ведь есть страшный черный камень Эреха… да, да, про камень Эреха! там правда собираются мертвецы?!
– И это всё, что вы, – лорд Лаэгора обвел молодежь строгим взглядом, – знаете про камень Эреха?
– А что еще? – пожал плечами Хатальдир. – Вождь одного из племен принес клятву Исилдуру на этом камне, клятву нарушил, Исилдур его проклял. Что не так?
Старый горец промолчал, но глаза его гневно сверкали. Он требовательно взглянул на внука.
Боромир молчал. Хатальдир упустил что-то важное, самое важное, но что?
– А остальные вожди? Ведь в горах жило не одно племя? – осторожно спросил Митдир. – Другие клялись Исилдуру на этом камне?
– Наверняка клялись! – с подсказкой у Боромира получалось несравнимо лучше. Он поймал взгляд старого лорда и спросил: – Мой господин, ты хочешь сказать, что в их числе был твой… наш предок?
– Я хочу сказать, что неплохо было бы гондорцам знать историю своей страны! А она делалась не только в столичных городах. Вы все, – он обвел юношей взглядом, – спроси я вас о Последнем Союзе, расскажете мне об огромной армии, которую привели к Мордору Исилдур и Анарион. И никто из вас не задумается, откуда же взялась эта армия, если нуменорцы спаслись на девяти кораблях. Очень больших кораблях, но всё-таки только девяти.
Все внимательно смотрели на него.
– О том, как Анарион договаривался с лордами побережья, спрашивайте коренных лордов тех земель. А здесь это было так. Никто уже не помнит ни как Исилдур смог поставить на Эрех огромный камень, ни зачем он это сделал. Но к этому камню собрались все вожди племен и принесли клятву верности. Вы помните про
– Но наш предок, – подался вперед Боромир, – он был среди тех, кто присягал Исилдуру?
– Не был, – ответил старый лорд.
– Ка-ак? – в голосе юноши слышалась горечь несправедливой обиды.
– Он не был вождем, – строго объяснил дед. – Он был главой клана. Простые горцы клялись ему, он – вождю, вождь – Исилдуру. Пусть тебя утешит, что вожди явились к Камню со свитой. Он был
Это примиряло с исторической несправедливостью, хотя и несильно.
– Всё это записано где-то? – спросил Таургон.
– Нет, – отвечал горец.
– Но ты рассказываешь об этом так, как будто сам стоял там.
