Утесы отступали, склоны становились менее крутыми, где-то лежал снег, где-то его не было. Селенья встречались часто; пару раз ночевали в замках. Таургона удивляло, что простые горцы, говорящие на Всеобщем кто лучше, кто хуже, и все неизменно зовущие Денетора
Как ни медленно двигался караван, оберегая непривычных к дальним дорогам женщин, а всё же наконец они поднялись на перевал и с него увидели долину, глубокую и обширную, словно огромная чаша. Где-то по склонам росли леса, и там белел снег, задержавшийся с первых снегопадов, но большая часть склонов была в пожухлой траве, сейчас некрасивой – но придет весна, и чаша наполнится изумрудной радостью.
– Рекэт, Рекэт! – закричали ламедонцы. Таургон и раньше слышал от них это слово, а сейчас, представив себе зелеными эти склоны до небес, понял его смысл. На здешнем языке долина звалась просто «Луга».
Склоны гор спускались мягкими уступами, переходящими в холмы. На самом дне долины было несколько таких. Центральный из них венчал замок. Чем ближе путники подъезжали к нему, тем яснее было видно: замок этот возвели в то время, когда долину звали уже Лаэгор. Три башни узнаваемо гондорских пропорций (одна высокая, две поменьше), стрельчатые окна с каменными резными украшениями… когда подъехали к подножию холма, на котором стоял замок, стало видно, что стены сложены из отесанного камня. Был ли богат лорд Лаэгора, когда внезапно стал женихом дочери Наместника, Таургон не знал, но вот его предок был далеко не беден.
Ворота стояли распахнутыми; Денетор и его спутники въехали во двор. Наследник соскочил с коня и бросился обнять высокого седого лорда.
Примерно таким Таургон его и представлял.
Они были очень схожи с сыном, только отец носил бороду и был шире в кости: чувствовалась горская кровь.
Госпожа Риан мало напоминала брата, зато очень, очень много сходства с Митреллас, если скинуть годы.
Тем временем в объятия хозяев замка отправились Митреллас, Неллас и Боромир, с приличествующими восторгами «Как похорошела!», «Совсем не изменилась» и «Возмужал, не узнать».
Арахад смотрел на них и думал о том дне, когда и его встретит седой отец… только Денетор возвращается к своему, чтобы уехать снова, а он вернется навсегда. Хотя потом их с Арагласом ждут и разлуки, и возвращения, всё-таки это будет – навсегда. Денетор – счастливец, он может не выбирать между родиной и Минас-Тиритом, между отцом и Цитаделью. А у тебя или – или.
– А это Таургон, – оказывается, Денетор уже успел представить отцу всех мальчишек. – Он из-за Тарбада.
Северянин подошел и поклонился.
– Тарбад? – спросил старый лорд. – Где это?
– По ту сторону Мглистых гор. Граница Минхириата и Энедвайта.
– Далеко тебя занесло, – удивленно проговорил старик.
Таургон ответил молчаливым поклоном: лучшая форма согласия, когда не хочешь поддерживать тему.
Госпожа Риан увела Неллас и Митреллас, Стражи Цитадели отправились в покой, приготовленный один на всех («Вам так будет теплее», – объяснил старый лорд), отец и сын остались во дворе: Денетор хотел убедиться, что весь скарб дам будет разгружен и отнесен им благополучно.
– Этот Таургон действительно из такой глуши?
– Из такой дали, да.
– Ты не назвал имени его отца..?
– Я его не знаю, – чуть улыбнулся Денетор.
– И ты привозишь с собой человека, о котором не знаешь даже такой простой вещи?
– Я скажу тебе больше, – он повернулся к отцу, – я полагаю, что не знаю даже его собственного имени.
Старый лорд нахмурился.
Мимо них пронесли вьюк, в котором была та самая харадская ваза. Доехала благополучно.
– Я знаю о нем куда более важное, отец. И ты знаешь. Это из-за него Барагунд не приехал к тебе одиннадцать лет назад.
Первые дни в Лаэгоре были полны чистой радости. «Козлята вырвались на волю», – сказал старый лорд, относя к их числу и Таургона. Годами почти не покидающие крошечного Седьмого яруса, от дома к Древу, от воинского двора к Хранилищу, сейчас они были оглушены простором, отданным им. Как голодный куски мяса, не жуя, они поглощали холмы и склоны, взбираясь на сотни локтей одним рывком, они перекрикивались через всю долину, и эхо кидало их голоса как мячики от склона к склону, пока звуки смутными отголосками не осыпались на дно. Понимающие слуги оставляли им с вечера несколько кусков хлеба и холодной телятины, которые Стражи брали с собой, убегая еще до восхода. О том, что пора домой, им сообщало солнце: закат – это святое, но после него – решительно вниз. За ужином они были мало пригодны к разговору: глаза сияют, обветренные лица горят и все как один пьяны без вина. По знаку старого лорда слуги наливали им в кубки… что-то; не Денетор, ни его отец, ни тем более дамы этого не пили, а вот Стражи, проглотив, слегка возвращались к реальности.
А ночью пошел снег.
Он подкрался тихо, как к спящему ребенку подходит мать, чтобы накануне праздника положить с ним рядом новую игрушку. А тот утром проснется и скажет «ой».
