Кто-то из слуг подал ей меховой плащ – мохнатую овчину, другой налил горячего вина в глубокую деревянную чашу.
Шеш села к огню, благодарно улыбнулась и чуть порозовела от вина.
– Есть хочешь,
– Хочет, – ответил Таургон.
Ей насыпали полмиски бобов, она стала есть и понемногу оживать.
– А держи-ка,
Действительно, когда ел сегодня? и ел ли? не вспомнить.
Но поел – и жизнь проще. Крестьяне мудры и знают лекарство от душевных ран.
Ну вот, ее руки уже теплые. Это хорошо.
– Я говорил с Денетором о тебе. Он найдет тебе хорошего человека в мужья. И больше ни-ка-ких женихов.
– Сам
– Да. Он очень добрый, хотя разглядеть это трудно.
– Разве трудно? – удивилась она.
– Вам, может быть, и нет. А в Минас-Тирите трудно.
– Странно…
Говорить о чем угодно. Молчать опасно. Даже здесь, у догорающего, но всё еще очень большого костра, на виду у неспящих слуг, – всё равно опасно.
Заговорили о столице – вот и отлично. Вот и будем продолжать. Всё равно сна нет ни в одном глазу у обоих.
– Минас-Тирит другой…
Ты начал говорить о том, что в столице поневоле носишь маску и тебя настоящим видят лишь близкие друзья… но долго говорить о неприятном не вышло, и ты стал рассказывать о красоте Белого Города, об оглушительном просторе при взгляде из Цитадели на север, о мудром Наместнике, по которому уже отчетливо скучаешь, об аромате ночного чая и синих фениксах на чашке, о долгих обсуждениях советов, когда совпадение мыслей Наместника и простого Стража важнее всех косых взглядов, замеченных одним из них… о Хранилище и его высоком куполе, о его священной тишине, о книгах, которые ждут, чтобы ты разобрался, какие стоит отправить в скрипторий, о Тинувиэли, переписывающей «Потомков Кастамира» – повесть более чем спорную по изложению фактов (чего стоит один только палантир Осгилиата, не сгинувший в Андуине, а перевезенный в Умбар!), да, вещь спорная, но красивая, и Тинувиэль, поджав губы, говорит, что если ему это так нужно, то она не позволит отдать в скрипторий, а перепишет сама, чтобы поправить хотя бы мелкие ошибки, не влияющие на вдохновенный сюжет… ты говоришь о Древе, о том, как прекрасно оно весной, всё в соцветиях белых искр, говоришь о его шершавой коре и длинных изящных листьях, гладких с одной стороны и бархатистых с другой… говоришь о ночах Стража, когда вас только трое – ты, Древо за спиной и беспредельное небо надо головой, белеет в темноте Язык, твой дух стремится вперед и ввысь, ты свободен, свободен от себя…
Шеш слушала его, замерев.
– Как ты его любишь… – выдохнула она. – Больше Арнора.
Таургон не услышал. Его сознание уже возвращалось сюда, к ночному костру на берегу Кирила, но дух был всё еще в Минас-Тирите. Его лицо сияло, и Шеш безбоязненно смотрела ему в глаза: боль любви больше не стояла между ними.
Быть на людях или наедине – сейчас им стало неважно: с ними была сила, что ограждает и от страданий, и от страстей. Словно стоящие на утесе, когда внизу бушует наводнение.
– Мы любим друг друга, – сказал Таургон, и сердце его билось ровно. – Но для нас обоих есть любовь сильнее. Я рассказал о своей. Пора рассказать о твоей.
Его глаза улыбались; как ни скудно светил костер, это было видно.
– Ты любишь свой Галльяш. Свои шахты и кузницы. Ты любишь их больше, чем всех мужчин на свете, и ты выйдешь только за того, кто полюбит их так же страстно, как и ты. Нет, молчи. Не говори о воле твоего отца… она для тебя ничего не значит, ты же отвергала его избранников. Скажи, не мне, а себе: неужели из всего множества женихов не было тех, кто любил тебя, а не твое приданое? ведь были! ну хоть один? И какая же сила помешала тебе бежать с ним? Нет, Шеш, ни слова об отце, я уже сказал. Ты смелая, госпожа моя, так наберись отваги заглянуть в свое сердце и признать: твоя единственная любовь – это Галльяш. Любовь до ненависти, так часто бывает с молодыми девушками. И все-таки это любовь.
Он чувствовал себя стоящим под Древом. И то, что между ними лиги пути и горный хребет, было совершенно неважно.
Она крепко держала его за руки, словно боялась, что это чувство спокойной ясности оборвется, и она снова рухнет в терзания.
– Купцы говорят (врут, скорее всего, но, может, и правда), что от кого девушка примет в подарок аметист, того она и полюбит. Носи свои аметисты, госпожа Шеш. Носи, потому что ты влюблена без памяти. И не чурайся лаванды.
– Не буду, – тихо сказала она. – Но откуда ты всё это знаешь про меня?
– Потому что я люблю тебя, – ответил он. – И именно поэтому я не встану между тобой и твоей землей.
– Я буду носить аметисты, – откликнулась Шеш. – Спасибо тебе.
– И память о нашей любви будет для нас светлой и дорогой.
