Спасибо эльфийской выучке: бедному животному не грозило быть загнанным до смерти.
Добравшись до своих, отдал поводья слугам, а сам, ни с кем не заговаривая, ушел в темноту. Бродил по скальнику, думал ни о чем, злость выгорела, ревность ни-к-кому сменилась душащим отчаяньем.
Был самый глухой час ночи, когда мир затихает, затаивается, выползают страхи и шепчут человеку о его слабостях, раздувая их до небес. Самое опасное время, потому что враг отнюдь не призрачный предпочтет его для ночного нападения. Опыт воина сказался, оглушительная тишина ночи вернула Таургона из переживаний в реальность.
Прежде всего, он не знал, где их лагерь. С рассветом он легко найдет их, но лучше бы вернуться до этого, иначе будут волноваться, а в худшем случае пойдут его искать. И тогда потерян день пути.
Найти лагерь в темноте в незнакомом месте? – довольно просто: подняться повыше. Костер их небольшой, но будет гореть до утра.
Что следопыт и сделал.
Он увидел и пятно дороги, темно-серое посреди черноты, и их костер, но – странное дело: гораздо ближе горел другой костер, на одного-двух человек, и яркий. Охотник? а почему не спит? или?
Таургон пошел к нему.
У костра сидел отец Денетора и невозмутимо подбрасывал небольшие веточки в огонь.
– Ты знаешь, как искать заблудившихся, – усмехнулся следопыт.
– А что вас искать? – приподнял бровь старый лорд. – Сами найдетесь.
Он достал сверток с хлебом и мясом.
– Набегался? ешь.
Таургон ничего не ел с сегодняшнего утра. Утро было в Калембеле, Шеш была рядом, у них оставался еще почти целый день вместе…
– Ешь! – почти рявкнул старый лорд. – Дураки заливают горе брагой и потом ноют, умные заедают горе мясом и потом идут дальше.
Проще подчиниться, чем спорить с ним.
– А теперь ругайся, если хочешь, – милостиво разрешил
Ругаться хотелось. Но не после такого приглашения.
– Ты любил, когда женился? – внезапно спросил Таургон.
Старый лорд медленно покачал головой.
– Я жалел ее… А от кого ты знаешь эту историю?
– От Наместника.
– А. Наш мягкий и учтивый Диор. Просыпаешься утром, а твоя жизнь уже изменилась.
– Он это любит, да, – мрачно сказал северянин.
– Что? И тебя тоже? Что он с тобой сделал? – горец аж подался вперед.
– Взял в Стражи. Именно так: просыпаешься – а ты уже гвардеец. И хоть бы предупредил… Спасибо ему, конечно, за это… но утро было, гм, запоминающимся.
– Вот-вот. Просыпаешься, а тебя к Наместнику, в смысле – к ее отцу. Тоже было запоминающееся утро.
Треснула ветка в костре, перегоревший сучок откатился.
– Значит, судьба таких невест, – хмуро проговорил Таургон, – выходить за того, кто тебя не любит.
– Кто тебя полюбит, – веско поправил старый лорд.
– Ее легко полюбить…
– Ты неплохо держался всю неделю, – строго сказал горец, – так не порть напоследок.
Он взял длинную палку и разворошил костер, принялся затаптывать огонь. Таургон стал делать то же.
– К лагерю ведет удобная тропка, не заблудимся. Пойдем. Там для тебя найдется пара глотков чего-то покрепче, будешь спать как убитый. А надумаешь страдать, вспомни о Митреллас: она девушка нежная, напугать ее проще простого.
Утром Таургон попросил у Денетора его бритву. Свою он оставил в Лаэгоре.
– Ты чего? – удивился Хатальдир. – Зачем?! Дороги еще сколько…
– Я никогда не рассказывал, с чего началась моя дружба с Барагундом? – осведомился северянин. – Он не примчится из Итилиена выручать вас, когда Брегол и прочие примутся хохотать.
– Хохотать над чем? – не понял юноша. Пусть больше нет девушек (Митреллас не в счет, она – другое), но ему очень хотелось еще покрасоваться бородой хотя бы перед самим собой. А тут Таургон бреется с таким видом, что ну вот просто «это приказ!»
Северянин закончил. Товарищи увидели его лицо… и поняли, что это не приказ, это гораздо хуже. Это неизбежность.
Хочется верить, что ветер на перевалах выровняет им цвет кожи.
Хатальдир с тоской посмотрел на бритву, потом вежливо взглянул на Денетора, тот кивнул: бери, бери.
День начинался с трагедии, но Страж Цитадели должен достойно выдерживать удары судьбы.
ДВЕ ВОЙНЫ
За время его отсутствия дел накопилось как обычно.
Не много и не мало.
Сколько и должно быть.
Скоро четверть века, как он уезжает в Ламедон каждую зиму. Всё продумано и отработано. Что-то решил дядя, остальное прочли секретари, разобрали по темам и подают по степени срочности. То, что с пометкой «в собственные руки», лежит отдельно. И до этого дойдет очередь.
– Это из Хранилища, мой господин.
Хранилища?
– Они сказали, ты просил их поднять архивы.
Ах да. Зачем-то заинтересовался старым тысячником, говорившем о благородстве сердца Аранарта. И тебе собрали всё о нем. Надо будет наградить хранителей.
Бессмысленный, ребяческий порыв. Какое тебе дело до чувств четырехвековой давности?
