Серион посмотрел на его стол, где свитки и листы бумаги образовывали некое странное многобашенное сооружение, непостижимое для постороннего, но возведенное, несомненно, по продуманному плану, на полки вдоль стен: какие-то были заполнены до самого потолка, какие-то совсем пустые, остальные… одному хозяину, да еще наверное этим двоим в черном (один стоял неподвижнее статуи, второй унес бумагу с их незаслуженной наградой) ведомо, что и почему туда ложится… ничтожно малая часть когда-нибудь перейдет в Хранилище и на века обретет место на их подземных стеллажах…
«Сердце Гондора, – подумалось хранителю. – У нас память, а у него сердце».
– Можешь, – выдохнул Серион.
– Спасибо.
Это была не учтивость, а искренняя благодарность.
И тон – очень странный, такого от него не ожидал.
– Уверяю тебя, – наследник заговорил привычно сухо, – ларец не покинет этого кабинета. Он будет надежно заперт, тебе нет нужды тревожиться.
– Тебе прислать его сегодня, господин мой?
– Завтра.
– Как прикажешь… – хранитель невольно поклонился.
– На этом всё.
От этого тона, как от порыва ледяного ветра, Сериона вынесло из кабинета.
Денетор перестал о нем думать чуть раньше, чем тот исчез.
Он взял лист бумаги и написал:
Отдал второму секретарю:
– Доставить сегодня же.
Барагунд, Боромир и Таургон поднимались по дворцовой лестнице. Это была не парадная, для лордов и торжеств, а одна из многочисленных боковых, которыми когда-то пользовались те, кто служил здесь. Хотя, возможно, по ней бегали принцы и спускались Короли – так короче, чем через главную.
Она была сравнительно узкой: трое шли в ряд, соприкасаясь плечами. Не то, чтобы кто-то не хотел пропустить других вперед, а просто вот так, ощущая плечо друга в самом прямом смысле, было спокойнее.
Зачем Денетор вызвал их? Днем, в кабинет?! Что стряслось? Почему они трое?
Барагунд бывал у отца очень редко, Боромир – пару раз за всю жизнь, Таургон в этой части дворца оказался впервые.
Лестница кончилась каким-то коридором, длинным и увешанным древними гобеленами.
Барагунд с уверенностью истинного следопыта вел их: третья дверь налево, небольшая комната насквозь, пройти по торцу огромного пустого (и оттого пугающего) зала с высокими колоннами, узорчатыми арками и бесконечно тянущимся вдаль мозаичным полом, маленькая комната (была бы чем-то вроде гостиной, поставь там кресла и прочую мебель, а так она холодная и неуютная), коридор с парой окон на внутренний двор дворца (никогда не видел его, но сейчас не до этого). На эхо их шагов открылась дверь, и вышел Форланг.
В этом пустом великолепии он показался роднее всех родных.
Слуга Денетора молча поклонился им.
Друзья вошли.
Они оказались в маленькой комнате (одно окно во внутренний двор), но там хотя бы стояли лавка, сундуки, стеллажи… она была живой и теплой.
Часы на башне пробили полдень.
Они вовремя.
Форланг открыл дверь в кабинет.
Денетор едва кивнул им, зорко следя за тем, что делают секретари: они освобождали стол. Документы с него они перекладывали на полки, стопка за стопкой, не нарушить порядка, не ошибиться… судя по напряжению хозяина и особенно его помощников, проделывалось это впервые.
Пока можно было осмотреться.
Примерно так всё это себе Таургон и представлял. Удивила только харадская гравюра с мумаком в простенке между двумя большими окнами, выходящими на юг, во внутренний двор. Но ее почти не заметно, особенно сейчас, когда свет из них слепит, и хочется встать к этим окнам спиной. А напротив двери – узкое окошко на восток, на дворцовую площадь. Надо будет снизу его разыскать. Среди прочих мелких. В зимние вечера это будет легко: единственное освещенное окно дворца.
Чей это был кабинет в свое время? Вряд ли королевский… тому следует быть богато отделанным и вообще не таким. Наместников? тех, которые на время отсутствия Короля? Кого-то из советников?
На столе не осталось ничего, убрали даже письменные приборы. Секретари поклонились и исчезли.
– Садитесь, – изволил, наконец, обратиться Денетор к пришедшим. – Таургон, помоги мне, пожалуйста.
Наследник поставил на стол черный ларец, окованный железом, открыл:
– Ты лучше моего умеешь обращаться с этим. Я больше доверяю твоим рукам.
Арнорец стал вынимать пергаменты, один за другим.
Удивляться, с каких пор Денетор заинтересовался историей, было некогда. Тому, что эти древности здесь, а не в Хранилище, – тем более. Таургон думал сейчас только об их возрасте, думал не сознанием, не пробегал глазами, ища даты, нет – он думал руками, пальцами, ладонями, он чувствовал сухость старинного пергамента, из которого жизнь давно ушла, и он словно тянет влагу из тебя, словно просит поделиться соком твоей жизни.
Руки говорили ему, что этим пергаментам около полутысячи лет.
