За стенами цитадели еще продолжался бой, орки отчаянно дрались даже не за жизнь, а за то, чтобы рассчитаться с гондорцами за собственную смерть, там были крики и лязг оружия, а здесь… здесь не было ничего.
Орки защищают пустые стены?!
Хотелось сказать: «Это наверняка ловушка, здесь засада». Хотелось сказать… но язык был непослушен.
Впрочем, все это понимали без слов.
Их отряд – большой, когда они распахнули почерневшие от времени двери замка, – таял. По десятку, по нескольку человек уходило проверить лестницы или коридоры… пока всё тихо.
Звуков боя хоть в каких-нибудь комнатах или подвалах ждали, как вести от друга.
Тишина.
И пустота.
Она тонкими щупальцами облепляла и вытягивала силы, она незримыми руками цеплялась за ноги, она, словно паутина, прилипала к лицу… она была здесь хозяйкой. А они – добычей, добровольно пришедшей в ее владения.
С Боромиром остался Хатальдир и десяток бойцов.
«Прочь! – говорил разум. – Прочь, тебя заманивают! Вас перебьют».
Руки непроизвольно толкнули еще одну дверь – и ты дал себе слово, что, если и этот зал окажется пуст, вы пойдете за подкреплением.
– Прош…шшш…шу… – прокатился по залу тихий, глуше безмолвия, выдох.
Когда твои глаза привыкли к темноте, ты различил девять теней.
Моргул ждал.
Спокойно, бесстрастно ждал. Ждал, пока ты освоишься в этом зале без окон настолько, чтобы разглядеть хозяев: их лица – старше твоей Эпохи, седые волосы, древние венцы, их одежды – у кого позабытого нуменорского покроя, у кого иноземного. Он ждал, пока ты заговоришь первым.
Он ждал.
У него было много времени. У него было очень много времени.
Ты молчал. Ты видел: он ждет, что ты бросишься на него или просто гневно закричишь. И тогда он убьет тебя. Так медленно, как захочет.
– Я… – Король-Чародей всё-таки заговорил первым, – приветствую тебя, Боромир сын Денетора… – его голос был тише движений паутины, колеблемой случайным сквозняком, – в моем замке.
Эхо пустого зала не подхватывало слов назгула, и непонятно было, как вообще гондорцы слышат их.
– Тебе достаточно было… – прах и пепел, пепел и прах, – просто войти в ворота. Незачем было брать штурмом крепость, – лед, не тающий по оврагам даже жарким летом, – хотя я впечатлен. Да, я впечатлен…
Нельзя ни атаковать, ни бежать. В лицо ли, в спину ли – он ударит и уничтожит. Тогда что?!
– …как и упорством твоего брата. Это был великий воин.
Ты стиснул зубы.
И тут тишину разбил вдребезги крик Хатальдира:
– Не смей! – тени назгулов поблекли, нет древних владык, лишь сгустки сумрака. – Не смей говорить о нем!
Друг оттолкнул тебя плечом, бросился на Моргула, словно боясь, что тот сейчас исчезнет и ускользнет от расплаты; Хатальдир выхватил меч и рубанул наискось по тому, в чем еще угадывался облик их врага…
Звон прокатился по залу раньше, чем рукоять меча Хатальдира упала на пол: клинок разлетелся на множество обломков. Гондорец с криком рухнул, стиснул зубы, пытаясь сдержать рвущуюся из горла боль.
– Говорила мне мама, – вытолкнул он из себя слова, – не лезь куда не просят…
Тени исчезли.
Исчезла давящая тишина и липкая пустота.
Осталась лишь темная зала, вас одиннадцать, умирающий друг – и вполне человеческий крик «Убить их!»
Здесь были не только назгулы.
Всё стало обычной битвой.
Драться в темноте тебе было не привыкать, в этом сумраке ты освоился, вы встали спина к спине над Хатальдиром, врагов было много, и это хорошо, что много, они мешали друг другу, наседая, они делали друг друга уязвимее, кто-то падал, о него спотыкались другие, а вам проще, пока вам проще, только стоять и отбиваться, и по замку гуляет эхо вашей схватки, нет, это не эхо, это таившиеся до поры мораданы напали и на другие отряды, надо отступать, отступать к своим, надо унести Хатальдира, он же еще жив, надо и невозможно, значит, не отступить, придется справиться со всеми, кто здесь, надо…
Морадан, с которым ты дрался, принял твой удар на меч, а левой рукой полоснул тебя чуть выше наруча. Глупый удар, рана слишком легкая, чтобы навредить тебе, а вот ему это стоило жизни.
Легкая… лег лед… слабый, ломкий, острый… это просто: лечь ниц. Меч покроется льдом, меч рассыплется снежным крошевом, сброшено тело, сброшено, спрошено о судьбе, спрошено, и забыт вопрос, и забыт ответ, запорошено снегом лет, нет – ни воя, ни воли, нет ни боли, ни боя, боя нет, сердцу не биться, крови не литься, легко забыться, легко духу, легче пуха, легче вздоха, легче пепла, белого пепла давно остывшего кострища…
Меч выпал из твоих пальцев, ставших ледяными. Товарищи плечами втолкнули тебя внутрь круга, ты споткнулся о Хатальдира (или уже – о тело Хатальдира?), правую руку пронизывал холод тысячей игл, тело не слушалось, и ты отчетливо понимал лишь одно: надо умереть несломленным. Как Хатальдир.
Это было последнее, что тебе оставалось в жизни.
Ноги не держали, ты встал на одно колено, непослушной левой рукой снял с пояса рог – и затрубил.
Ты не звал на помощь.
