Гондору не нужен Король полностью

– Морэдайн… Тогда объяснять быстрее. В Нуменоре ведь эльфийские языки были под запретом, и если лорды Верных их знали всё равно, то простые люди, пусть и Верные, знали хуже. И имя этой земле могли дать не Исилдур с Анарионом, а вот они.

– А узнать это нельзя? – вскинулся Барагунд.

Таургон вздохнул:

– Библиотека Осгилиата не была вывезена в Минас-Тирит. Мятеж Кастамира…

Толмач перевел с искренней горечью в голосе.

– А могло быть и третье. Человек, слабо знающий синдарин, поймет гонмор как «черный камень». Это будет неверно, -мор изменился бы в -вор. Но в то время простые люди слабо знали синдарин. Ошибка могла быть допущена сознательно, чтобы избежать ложного перевода.

– И как будет по-вашему Каменистая Земля? – спросил Барагунд.

Толмач перевел и ответил:

– Хажарал Арду.

– Могу я спросить, – обратился к Таургону Фахд, – где ты выучился этой мудрости?

– На родине, – ответил тот. – В землях, которые Гондор зовет Севером.

– И там есть такие как ты? Книжники, ставшие воинами?

– Да. И немало.

– Как зовется твоя страна?

– У нас нет страны. Мы рассеяны в лесах.

– Но знаете эльфийские языки и историю? – прищурился харадец.

– Именно.

– Думаю, если я решу рассказать об этом, мне никто не поверит, – его прищур стал насмешливым.

– Чужие земли всегда полны чудес, – легко парировал северянин. – Думаю, мне тоже мало кто поверит, если я расскажу про мумаков.

«За исключением тех, кто знает квэнья и читал про зверя андамунду, разумеется».

День за днем, слушая разговоры Таургона с харадцем, Барагунд всё сильнее чувствовал зависть. Самую белую на свете, но всё-таки зависть. Сын Денетора видел, что он здесь уже лишний: заботу о высоком госте северянин прочно взял в свои руки. Он быстро понимал, что именно интересно амирону, с удовольствием рассказывал, ловко задавал вопросы, вынуждая харадца разговориться («вынуждая» – не то слово, Фахд делал это с неменьшей охотой). Он делал это не так, как отец: от бесед того всегда веяло ледяным холодом, а Таургон просто дружески разговаривал… на первый взгляд. И тем решал судьбу двух стран – на второй.

«Я тоже научусь – так!» – твердил себе Барагунд. Он будто снова был десятилетним мальчишкой, глядящим на тренировки опытных воинов. Тогда он так же горел смесью решимости и зависти. И раз достиг всего, о чем мечтал тогда, то овладеет и искусством беседы. Слушать Таургона можно бесконечно, а он будет еще и смотреть. Смотреть, что, как и почему делает северянин.

Северянин-для-Земли-Камня, как они его называют, себя, конечно, выдает. Рассказывает сказки про волшебный край на севере… возможно, этот юноша в них и верит. Ему простительно. Верит, зная его тайну… странно. Верит, зная и скрывая, что они дядя и племянник.

Двоюродные.

Даже не выдай он себя сразу «Черными иглами», распознать правду было бы несложно. Чуть дольше, да. Его выдает даже не неумелая скрытность юного командира. Даже не образованность, которая у хорошего воина означает очень высокий род. Сильнее всего его выдает то спокойствие и непринужденность, с которым он говорит. Мир правителей ему привычен. Родной мир.

А это означает только одно: да, брак кабир-рабба бездетен. Но сын у него есть. Похоже, единственный.

А все разговоры о том, что в жизни мужчины-шамали может быть лишь одна женщина, – это, разумеется, такие же сказки, как и книжники в северных пещерах.

Иначе и быть не может. В юности ты увлечен одной, женишься на другой по выбору семьи, а когда жена состарится, тебе нужна рядом та, что оживит твои чувства и заставит кровь бежать быстрее. У алссуд и шамали это не принято. Но «запрещено» всего лишь означает «тайно». На сколько лет сын кабир-рабба старше своего племянника? на десять? поздняя любовь бездетного отца…

Отрадно смотреть, какими друзьями выросли эти двое. В Арду Марифе подобное было бы невозможно… почти. Но ты твердо знаешь, что твой первенец всегда будет такой же опорой твоему наследнику, а наследник никогда не прикажет отравить старшего брата.

– Вы не умеете любить, – сказал Фахд. – И не умеете радоваться. Ваш народ. И вы, и алссуд. Они совсем не умеют, и поэтому у них так мало сторонников. Но и вы не хотите любить любовь.

– Любить любовь? – Таургон не возражал, а просил объяснений.

– Мир прекрасен, и счастье – радоваться ему во всех его проявлениях. Тех, что дают наслаждения телу. Тех, что дают наслаждения духу. Вы лишаете себя радостей плоти, и от этого ваш дух подобен дереву на каменистой почве: оно может вырасти могучим и по-своему прекрасным, но все же ему никогда не сравниться с тем, что выросло на плодородной.

– Мы не лишаем себя радостей, – отвечал Таургон. – Ты смешиваешь нас с алссуд, с их идеей жертвы. Они отдают то, что им дорого. Мы – нет. Нам лишь нужно меньшее для счастья. Мы не проводим время в пирах не потому, что это запрещено или дурно, а потому, что ценим беседу выше изобилия яств. И так во всем, что ты назовешь радостью плоти. Мы берем то, что нам нужно. Не больше, но и не меньше.