Гондору не нужен Король полностью

– Вы недаром зовете себя Страной Камня, и дело не в высоте ваших гор. Вы цените неподвижное, неизменное. Черное для вас всегда черное, белое для вас всегда белое.

– А разве это не так?

– Разумеется, нет. Вот пример: я ничего не знал про знамя Наместников и, когда первый раз увидел его, решил, что оно розовое.

– Потому что ты увидел его на закате. Но на самом деле оно белое, теперь ты это знаешь.

– Что ты называешь «самым делом»? – рассмеялся Фахд.

– Когда лучше всего видны качества вещи. Когда ты видишь ее настоящей.

Амирон покачал головой:

– Оно всегда настоящее. Оно белое днем, розовое на закате и серо-синее ночью. Это всё его качества. Наблюдать за их сменой – это и есть наслаждение жизнью.

– Хорошо, я скажу иначе. Оно белое потому, что символизирует Дом Мардила, у которого нет своих целей, только служение Королю или ожидание его.

– И никогда не было иначе? – осведомился харадец. – Ни один из Наместников никогда не достигал своих собственных целей? И если завтра явится ваш Король, Наместник немедленно отдаст ему власть?

Таургон не ответил.

– Вот видишь, – подвел итог Фахд, – это знамя не всегда белое. Что ткань, что символ.

– Но это цель, к которой следует стремиться!

– И в ваших глазах она важнее жизни, – харадец не спорил, лишь дополнял, – проведенной в этом стремлении. Вы лишаете себя бесчисленного множества цветов, не желая замечать их. Алссуд поступают так же, только их мир еще менее цветной. И подчас они называют белым то, что вы называете черным, и наоборот.

Таургон молча пил чай. Переубедить харадца невозможно, выслушать его более чем полезно.

– И это касается главного. Для вас любое деяние Валар считается благим, и ваши оценки вы считаете от него. Алссуд, напротив, точно так же считают его дурным, и тоже считают от этого.

– Но если у нас не будет неизменных ценностей, как нам жить? Свет Запада, верность, дружба, любовь – отними у меня всё это, и мне останется только броситься на меч, как Турину, все подвиги которого не заменили ему цели в жизни.

– Свет Запада мне чужд, – задумчиво проговорил Фахд. – Верность… многие считают стремление к миру с вами изменой Арду Марифе. Дружба… кто знает, какой союз заключил твой друг вчера ночью… или какой приказ рабба он получил. Любовь… если ты имеешь в виду любовь к единственной в жизни женщине, то ты понимаешь мой ответ. Итак, всё, что ты перечислил, мне чуждо. По крайней мере, в том виде, в каком это дорого тебе. Но скажи, – черные глаза сверкнули, – что бы ты предпочел, имея возможность выбирать: эти недели со мной или… с одним из алссуд?

Таургон звучно хлопнул ладонью по колену, более чем ясно признавая правоту собеседника.

Затем сказал:

– Но это потому, что для мораданов Свет Запада более чужд, чем для тебя. Никакое сходство с ними не уравновесит это различие.

– Ты заблуждаешься. Просто мне чуждо их восхваление Мелькора и вера в силу Тьмы. Мне чужда любая сила, о которой скажут, что она будет всегда благой. Нет, добро для одного всегда обернется бедой для другого.

Не всегда. Он неправ. Но стоит ли возражать ему?

– Я много говорил с алссуд. И знаешь, в чем твое главное отличие от них?

– Интересно.

Арахаду раньше и в голову не приходило сравнивать себя с мораданами.

– Ты не стремишься обратить меня в свою веру. И думаю, не только потому, что считаешь Харад, – он выговорил это слово на Всеобщем, – страной зла и потому безнадежной. Нет, ты умеешь радоваться жизни и ты способен понять то, что принять не можешь. Они – никогда.

Он хитро прищурился:

– И вот именно поэтому я был и буду всеми силами против союза с ними. Так можешь и передать Наместнику, когда будешь благодарить за «Черные иглы».

Вот это называется деликатность. Объяснить, что о твоем тайном поручении ему известно всё, и объяснить так, что тебе не обидно.

– И, завершая наш разговор о благом… Я лишь хочу сказать, что жить в мире неизменных ценностей – это не хорошо и не плохо. Это просто ваше. А мы живем в потоке бытия. Оба пути равноценны, в обоих возможно стремление. Да, и в потоке тоже. Вообрази реку: можно плыть по течению, можно гнилым бревном пойти на дно, можно грести, а можно и поставить парус.

Он допил чай и посмотрел на собеседника:

– Да, ни один путь не лучше и не хуже. Но ты, Сын Запада, конечно, считаешь, что твой – единственно правильный. И не нужно учтивых слов. Ты смотришь на мир так, ты не можешь думать иначе.

Назавтра вернулся Барагунд, и стало не до философии. Порос обмелел, но не слишком. Да, броды есть. Да, мумаков можно перевести, и не только их. Но колонне необходимо разделиться на три части и…

Сиятельный амирон считал ниже своего достоинства вникать в эти дела, Барагунду был выдан в полную собственность какой-то распорядитель и, когда оказалось, что переводчиков не хватает, личный толмач князя.

Так Таургон с Фахдом онемели. Не то, чтобы совсем: если говорить не о философии, а о вещах более простых, то половина слов понятна по выражению лиц, по происходящему вокруг… но поговорить как обычно – не выйдет.

Ладно, попробуем без переводчика. Им ли бояться трудностей?