В гостиной тем временем почти ничего не изменилось. Теперь уже три дамы играли в карты со Шварцзиле, а полковник с лордом, сидя на диване, тихо переговаривались о чëм-то. Отец Моррисон стоял в стороне, следя глазами за миссис Смаугер. Астонция тихонько подошла и встала рядом.
— Как давно вы знаете Лизеллу? — спросила она, и Моррисон вздрогнул.
— Лизеллу? — рассеяно переспросил он. — С самого детства. Её мать была сестрой моей, мы жили на одной улице и были неразлучны, сколько я себя помню. Потом она вышла замуж за Смаугера, а я поступил в семинарию. А затем я получил этот приход, и она вскоре тоже переехала сюда. По моему совету. Мы с ней до сих пор очень хорошие друзья. А зачем тебе это знать?
— Вам скучно, — заметила Астонция.
— Нет, не думаю. Я привык проводить время в одиночестве, за книгой или размышлениями, — Моррисон даже сейчас не переставал перебирать пальцами чётки. Такая уж у него была профессиональная привычка.
— Каждая минута здесь — молчаливая пытка для вас, — проговорила девочка, пытаясь поймать взгляд священника. — Вы не можете выносить, что она принадлежит не вам. Ради Лизеллы вы готовы были бросить мечты о принятии сана, хотели сделать военную карьеру и жениться на ней. Но она любила другого — своего жениха. И вы отдали её сопернику, уверили самого себя, что смирились с поражением. Но это не так. Что-то внутри вас восстаёт против этого. Вы всё ещё любите её, верно?
Моррисон оторвал застывший взгляд от кузины, над которой нависла худощавая фигура шептавшего ей что-то почти в самое ухо Шварцзиле, вызывая у Лизеллы приступы заливистого хохота. Он странно посмотрел на Астонцию и спросил:
— О чём ты, девочка?
Дульсемори смутил этот взгляд. Но она всё же продолжила:
— Хотите, я помогу вам заполучить её? Бежать отсюда, не знать никакой нужды? Она станет вашей, и её не получит этот противный тип, мистер Шварцзиле. Вы хотите этого? Власти, бессмертия?
— Что же ты такое?
Он молча раскручивал чётки левой рукой, а потом вдруг резко ударил ими по пальцам Астонции, которые она в располагающем жесте опустила на его предплечье. Девочка вскрикнула и все обернулись на этот крик.
— Всë в порядке, — натужно улыбнулась Дульсемори, и разговоры продолжились.
Она разглядывала тонкие пальцы, которые чуть покраснели от удара серебряным крестиком.
— Прости, пожалуйста, — словно только что придя в себя, воскликнул Моррисон и, морщась, протёр носовым платком очки с тяжёлыми стёклами. — Тебе не больно? Не знаю, что на меня нашло!
— Всë в порядке, — машинально повторила Астонция.
— Так о чём ты говорила? — рассеянно спросил он, напялив очки на свой орлиный нос.
— Я просила вас передать благодарность миссис Моррисон за тот пирог и за куклу, — любезно напомнила Дульсемори. — Она теперь моя любимица, чудесная игрушка! У меня такой красивой никогда не было! Очень жаль, что я не смогла тогда принять вашу маму, надеюсь, она не сочла это грубость. с моей стороны? Пусть заходит ещё, в любое время. Мы будем ей очень рады, так и передайте! У меня ведь, сколько я себя помню, никогда не было настоящей матери, — тут девочка виновато потупилась.
— Обязательно передам, — слегка отстранённо, словно бы и не слушая, пообещал Моррисон.
— Вы знаете, я, наверное, пойду домой, что-то мне сегодня нездоровится. Так и скажите Шварцзиле, если будет спрашивать. Хотя он вряд ли заметит. За картами он всегда забывается. А мухлюет он, знаете ли, безбожно!
— Тебя проводить?
— Нет, я и сама дойду.
Моррисон не смог скрыть облегчения. Астонция тихо выскользнула из комнаты, ни с кем не попрощавшись, но в коридоре задержалась, подумала и решительно направилась в сторону кухни.
Бэт, милая маленькая Бэт! Бэт боялась всего, начиная пауками и заканчивая собственным её отражением, которое, по правде сказать, представляло собой картину если не страшную, то, во всяком случае, весьма неприглядную. Слегка косящие вечно испуганные карие глаза, тонкое лицо, в котором было заметно что-то беличье, прямые волосы оттенка «грязный блонд», синяки и ссадины, периодически появляющиеся то тут, то там по всему пространству её маленького тела. Голос девочки почему-то чаще вызывал у людей презрение, чем жалость, но она, увы, ничего не могла с этим поделать.
Когда с ней говорили, она начинала натруженными мозолистыми пальцами вытаскивать ниточки из дранного своего платья. Оно было старо и маловато для неё, это жалкое рванное платье, но кто бы купил ей новое, когда всем в доме и дела не было до одиннадцатилетней служанки. Вспоминала о ней только кухарка, но лишь в те минуты, когда нужно было отдать распоряжение или же просто старухе спьяну хотелось поколотить кого-нибудь. Кем-нибудь всегда оказывалась девочка, в независимости от того, провинилась она чем-нибудь или нет. Бить Бэт было можно было хотя бы за ужасную её неуклюжесть! Поэтому до готовки её не допускали, правда, это не мешало разворачиваться всей мощи её неловкости.
