Так приговаривала Астонция всю дорогу, ведя под руки полуживую Бэт, только что обращённую вампиршу. Диалог был совершенным монологом, Астонция с лёгкостью считывала мысли девочки, что было вполне удобно, кусочком сонного сознания решила Бэт.
Со всех сторон поддувал ветер и бросал в их стороны охапки листьев, то ли хвастаясь, то ли запугивая. Город выглядел мрачно и готично, как и любила Астонция. Луны видно не было, а очень жаль, хотя Бэт это нисколечко не волновало.
— Можешь даже это моё платье забрать себе, всё равно не люблю розовый, а тебе очень пойдёт! Если, конечно, отстираешь от крови, а ты, разумеется, сможешь! А, вот и дом. Добро пожаловать, Элизабет!
Перед ними вырос жуткий осенний призрак часовни. Свет из окон полосами резал сад.
— Добро пожаловать! — бодро повторила Астонция.
Элизабет, действительно, очень быстро научилась читать и открыла для себя волнующий мир стихов и романов. Научила её, как ни странно, маленькая надменная Лилит, которая уже оправилась после обращения и чувствовала себя прекрасно, постигая все прелести библиотеки Астонции, книги из которой до этого никто и никогда не читал.
Эдди задумчиво чертил что-то указательным пальцем на пыльной поверхности полки. Мысли его были далеко.
Вот и сбылась давняя мечта: наконец-то он стал чистым разумом, духом, почти независимым от прихотей тела. Теперь ему не нужно спать, не нужно есть и пить, не страшны болезни и люди. И всё это без досадного обстоятельства смерти. Правда, Астонция утверждает, что происходившее тогда с ним в гостиной: боль, кровавый пот и ощущение чего-то нового, неиспытанного — всë это и было смертью. Но Эдди так не думает. Впервые перед ним открылась настоящая жизнь и вот теперь-то уж он заживёт!
Он будет чувствовать, чувствовать всё, он полностью посвятит себя чему-нибудь, найдёт достойное применение фанатичности своей натуры. Для начала сосредоточится на мести, тем более что Астонция хочет, ждёт от него этой мести. И мать этого хотела, она так и сказала ему перед смертью. Он ненавидит этого человека, пусть и никогда не встречал его.
Миллс прямо сейчас готов встать с места и порвать Смаугера на куски. Но Астонция приказала ему повременить. Она разведает всё и составит план. Она ждёт, что Эдди сделает это красиво, по-вампирски. Но в нём всё ещё так много грубого, человеческого, физиологического! Стония поможет ему избавиться от этой грязи, непременно научит. Она читает его мысли и знает, как его мучит собственная ничтожность. Потом он посвятит себя служению Астонции. Он уже занят этим, пусть и в такой примитивной форме, как выбивание её дорогих ковров. Ещë неделю назад Эдди был никем, воровал, чтобы выжить, а теперь… Поглядите на Эдди теперь! Он вампир, он бессмертен, он почти неуязвим!
Перед Астонцией он всë-таки уязвим, но она заслуживает этой власти. Она божество, которое дало ему новую жизнь, новые возможности. И он отплатит ей за это как сможет.
Он будет путешествовать с ней по миру, если она позволит. Будет выполнять все её приказы, убивать её врагов, убивать красиво, интересно, к тому времени он научится, будет делать всё, как надо. Эдди станет достойным её.
Однажды Астонция о чём-то спорила со Шварцзиле, а Лилит постоянно вмешивалась в их спор. О чём они спорили Эдди так и не понял, но какая разница, если у его сестрёнки и этого долговязого типа заведомо не было никаких шансов перед великолепной Дульсемори. Астонция сказала тогда: «Все люди фанатики. Это заложено в их природе. Кто-то выражает свой фанатизм в служении Богу или искусству, или поклоняясь любви. Эти — самые безобидные. А кто-то идёт править, воевать, по ночам резать горла шлюхам. Между первыми и вторыми, в сущности, не так много разницы». Лилит что-то возразила, но Астонция была права. Эдди решил воплотить свой фанатизм в служении прекрасной создательнице. Но что ей предложить? У него из ценностей — талант к воровству и мамина брошь, первое ей даром не нужно, а второе он уже отдал.
Мальчик подошёл к помутневшему зеркалу в тяжёлой раме и принялся разглядывать своё отражение. Ничего интересного он там не увидел. Спутанные тёмные волосы, слишком длинные, нужно остричь. Вот Шварцзиле идут длинные волосы, а ему — совсем нет. Тёмные глаза и тëмные же круги под ними. Следы вечной усталости, не физической, физической усталости он уже не знает, теперь не знает. Слишком высок для своих тринадцати, но крепок. Он силëн, очень силëн, но кто из вампиров не силëн? Рот большой, а нос будто бы свернул в строну на полпути к губам.
До этого Эдди никогда не рассматривал себя по-настоящему, а сейчас рассмотрел и решил, что он урод. Эта мысль его не поразила, но весьма расстроила. В ладони въелись отпечатки ногтей: так сильно и так часто ему приходилось сжимать кулаки. Он и сейчас не мог отделаться от этой больной привычки. Как и от привычки красть. Вампиром это получалось намного лучше.
— Почему ты разглядываешь себя в зеркале, а не вытираешь пыль, как тебе приказали? — раздался насмешливый голос с дивана. — Не припомню, чтобы тебя когда-нибудь интересовало собственное отражение.
