Он открыл глаза и понял, что престарелая женщина действительно находилась с ним в одном помещении. В подмышках её белой футболки красовались пятна пота. В руках, украшенных золотыми кольцами и перстнями, она держала прозрачный пластиковый контейнер, наполненный гречкой.
– Садись, – приказала Любовь Григорьевна. – Тебе сейчас надо поесть. Господи, ты уже двое суток валяешься.
Не моргая, Артём смотрел на женщину. Всей душой хотел её убить. Впервые в жизни у него возникло подобное ощущение. Никого, кроме насекомых, он никогда не лишал жизни. Никогда раньше не желал никому зла. Однако что-то в его душе сломалось. Он понимал, что с наслаждением бы удушил эту женщину. Только вот существовала огромная проблема – сил для этого не имелось.
Наличествовал ещё один факт, который бы помешал курьеру воплотить это желание – муж Рожковой, который стоял в металлической дверной коробке. Сложив руки на груди, он, не моргая, глядел на пленника. Равнодушно, точно медведь, готовый через мгновение разорвать человека. Выглядел он, как всегда, нелепо в жёлтых, обтягивающих джинсах, пляжных оранжевых шлёпанцах, да розовой футболке с неровно отрезанными рукавами.
С пересохших губ пленника невольно сорвалось:
– Как же я вас ненавижу!
***
Любовь Григорьевна заливисто рассмеялась. Поставив контейнер с кашей возле головы пленника, присела на табурет, который так и остался неподалёку от тележки. В её ушах блеснули большие золотые серьги в виде толстых колец с множеством камней.
– Господи, ты есть-то будешь? – даже с какой-то заботой поинтересовалась бывшая преподаватель колледжа.
В первый миг Артём хотел взять контейнер и запустить им в лицо Рожковой, ставшее для него отвратительнее всего на свете. Неожиданно живот заурчал так сильно, что даже слабое эхо заметалось по подземному сооружению.
Любовь Григорьевна улыбнулась. Артёму её улыбка показалась мерзким оскалом гиены.
– Господи, да ешь давай, ешь, – указала она глазами на контейнер. – Тебе после операции нужны силы. А нам не нужно, чтобы ты сдох раньше времени. Девать тебя некуда. Холодильник ведь занят. Ешь-ешь. Ложка внутри.
Артём поглядел на мучительницу. Понял, что даже если рванётся к ней, то не достанет. Да и не рванётся – сил нет.
– Ноги болят, – произнёс он вполголоса. – Больно так, что сил нет. Дайте обезболивающее.
– Господи, конечно, дам, – легко согласилась Рожкова. – А сейчас ешь.
– Я пить хочу, – буркнул Артём, уже прекрасно понимая, что ему не хватит душевных сил отказаться от еды. – Во рту пересохло.
– Пить ему… – нахмурилась пожилая женщина. – Господи, не мог раньше сказать?! Перед тем, как я села?! Вот ведь мерзкая молодежь пошла! Лишь бы поиздеваться над пожилыми людьми!
Поднявшись с табурета, она продолжала рычать, точно гиена. Артём чувствовал душевное опустошение. Он даже не слушал, что говорила Рожкова. В данный момент он лишь хотел есть. И пить. Воды желал сильнее. Глаза не мог оторвать от контейнера с кашей. Ещё неделю назад он бы и не подумал есть подобное, ведь с детства ненавидел каши. Однако голод он такой… заставляет есть то, от чего раньше нос воротил.
Любовь Григорьевна чем-то грюкнула на столе с медицинскими инструментами, продолжая бурчать и возмущаться. Артём лежал, глядел на кашу, находившуюся в десятке сантиметров от лица. В голове начали проноситься мысли, что чёрт с ней, с водой, есть тоже хотелось сильно.
– Вот она! Наконец! – неприятным, каркающим голосом сказала Рожкова.
Курьер глянул через плечо. Увидел, как преподаватель колледжа вынула из ящика стола бело-синюю кружку с фотографией немецкой овчарки. От вида собаки Артёма начало подташнивать.
– Боже, набирай тебе ещё воды… – продолжала рычать, точно гиена, Любовь Григорьевна, направляясь в коридор, где протекала река. – Вообще-то ты должен подносить воду мне, а не наоборот.
– Я не просил меня сюда затаскивать! – неожиданно даже для самого себя, выкрикнул Артём, приподнявшись на локте. – И ноги не просил мне отрезать! Вы меня покалечили! Вы понимаете это вообще?! – переводил он взгляд с Петра на его жену.
Медведеподобный старик и бровью не повёл, больше всего напоминая статую.
– Ишь ты… Голос прорезался… Живодёр проклятый! – пожилая женщина остановилась, обернувшись, испепелила пленника взглядом. – Господи, Егорушка тоже не просил ему в личико брызгать твоей гадостью, но ты брызнул!
– Если этот Егорушка вам так дорог, намордник на него наденьте! – выкрикнул Артём.
– Сам себе намордник надень и сдохни, выродок! – выплюнула Рожкова, немного посверлив курьера глазами, добавила. – Впрочем, ты и так скоро сдохнешь, живодёр проклятый!
Она вышла из помещения. Артём откинулся на тележку. Закрыл глаза. Сильно-сильно зажмурился. Хотелось проснуться. Хотелось очнуться. Вынырнуть из этого кошмара. Вернуться в обыкновенную жизнь. К работе. К дочке. К планам торговли криптой.
Любовь Григорьевна вскоре вернулась.
– На, живодёр, – небрежно поставила женщина кружку рядом с контейнером, из-за чего из неё выплеснулось немного влаги.