— Ты же не думаешь, что мы поверим, будто Судия осуждает гибель котят сильнее, чем утрату похищенного работорговцами друга? — Он задумчиво улыбнулся, пытаясь проявить сострадание. — Хотя, честно говоря, мне нравятся котята. Сестры во Дворце Пророков однажды позволили мне завести котенка — о, это было четыреста лет назад. Я растил и любил его, но кот ушел — полагаю, чтобы счастливо ловить мышей и крыс во дворце, который был просто огромен. Прошло несколько веков... — Его голос перешел в тоскливый вздох. — Этот кот наверняка уже умер. Давно я не вспоминал о нем.
Никки попыталась смягчить свой суровый тон, но не слишком преуспела:
— Ты наш компаньон, Бэннон. Ты преступник? Я не собираюсь наказывать тебя, но мне нужно знать. В таком состоянии ты стал помехой для нашей миссии.
Он вскипел:
— Я не преступник!
Он пошел вдоль ручья прочь от своих спутников. Никки ринулась за ним, но Натан положил руку ей на плечо и легонько покачал головой.
— Как бы то ни было, я не буду тебя осуждать, — сказала она вслед юноше. — Я могу потратить несколько месяцев на перечисление имен людей, которым я причинила вред. Однажды я прямо посреди деревни заживо зажарила на костре генерала нашей армии, чтобы показать селянам, сколь я безжалостна.
Бэннон обернулся и уставился на нее, в его взгляде была смесь удивления и отвращения.
Колдунья скрестила руки на груди.
— Ты не смог помешать ему утопить котят. Может, это и правда. Но я не верю, что Судия обрек тебя на вечные муки из-за котят.
Бэннон плеснул себе в лицо холодной водой, а потом свернул от ручья и начал подниматься по склону холма, усеянному луговыми лилиями.
— Это долгая история, — выдохнул он, не оглядываясь.
Натан сказал ему в спину:
— Может, она подождет до вечерней стоянки, когда мы раздобудем еду.
Бэннон прошел через кусты и спугнул пару куропаток. Упитанные птицы закудахтали и быстро побежали, разгоняясь перед взлетом.
Никки небрежно взмахнула рукой, призывая магию. Едва успев об этом подумать, она остановила сердца двух куропаток, и те замертво упали на землю.
— Что ж, теперь у нас есть ужин, а это место вполне подходит для лагеря. У нас есть ручей с водой, хворост для костра — и время для истории.
Бэннон выглядел раздавленным. Не сказав ни слова, он принялся собирать с земли ветки. Натан ощипал птиц, а Никки с помощью магии разожгла костер. Пока готовилась еда, Никки следила за выражением лица Бэннона, который копался в своих воспоминаниях, словно шахтер, который перелопачивает горную породу и просеивает щебень, решая, что стоит оставить.
Бэннон обглодал свою часть куропатки и сходил к ручью, чтобы помыться. Вернувшись, он задрал подбородок и с трудом сглотнул. Никки поняла, что он готов рассказать.
— На Кирии... — его голос надломился. Он сделал глубокий вдох. — Дома... Я сбежал оттуда не потому, что моя жизнь была слишком спокойной и скучной. Она была далека от идеала.
— Это не редкость, мальчик мой, — сказал Натан.
Никки была более категорична:
— Она всегда не идеальна.
— Мои родители совсем не такие, какими я их описывал. Ну, мама такая, как я рассказывал: я любил ее, а она любила меня. Но отец... мой отец был... — Его глаза метались, пока он искал правильное слово, а потом все же решился его произнести. — Он был гадким. Он достоин осуждения.
Бэннон поймал себя на мысли, что боится, будто духи могли его ударить. Юноша ходил взад-вперед, а потом на его лице снова появилось странное выражение — словно он пытался чем-то закрасить свои воспоминания.
— У мамы была полосатая кошка, которую она очень любила. Обычно кошка спала возле очага, где горел жаркий огонь, но больше предпочитала лежать на маминых коленях, свернувшись в клубок. — Глаза Бэннона сузились. — Мой отец — пьяница и мужлан. Он жестокий человек и сам виноват в том, что его жизнь была жалкой, но он делал жалкими и наши с мамой жизни, потому что хотел обвинить во всем нас. Он бил меня, иногда даже палкой, но обычно просто кулаками. Думаю, ему нравилось меня избивать. Но я всегда был лишь второстепенной целью. Я мог убежать от него, а отцу было лень прилагать слишком много усилий; поэтому он бил мою мать. Он запирал ее в доме и избивал всякий раз, когда проигрывал в азартной игре в таверне, когда у него кончались деньги на выпивку, когда ему не нравилась приготовленная мамой еда или ее количество. Он вынуждал мать кричать, а потом наказывал ее за крики и за то, что их могли услышать соседи — хотя все они знали, что он уже долгие годы измывается над ней. Отец любил, когда мама кричала, и, если она старалась молча стерпеть боль, он избивал ее еще сильнее. Ей приходилось идти по узкой дорожке ужаса и боли, чтобы выжить — чтобы мы оба выжили. — Бэннон опустил голову. — В детстве я был слишком мал, чтобы противостоять отцу. А когда я подрос и уже имел силы защититься от него, я просто не мог этого сделать — отец приучил меня бояться.
Он тяжело сел — почти рухнул — на ствол поваленного дерева.
