— Кошка была маминым сокровищем, ее утешением, — продолжил Бэннон. — Она гладила лежавшую на коленях кошку и тихо плакала, после того как отец уходил. Кошка словно забирала ее боль и страдания, придавала ей сил, как никто другой. Это была не магия, но в этом было особое исцеление.
Натан доел свою долю куропатки и отбросил кости. Он подался вперед, с нетерпением слушая рассказ. Никки была неподвижна. Она смотрела на выражение лица юноши, на его нервные жесты и впитывала каждое слово.
— Кошка родила пятерых котят — мяукающих, беззащитных и таких прелестных. Но она умерла при родах. Мы с мамой на следующее утро нашли котят в укромном уголке. Они пытались сосать молоко своей окоченевшей, холодной матери и тщетно пытались согреться в ее шерсти. Они так жалобно пищали... — Он сжал кулаки, его взгляд был устремлен в глубины воспоминаний. — Когда моя мать подняла мертвую любимицу, я увидел, как в ней что-то надломилось.
— Мой мальчик, сколько тебе было лет?
Бэннон поднял взгляд на старого волшебника, пытаясь сформулировать ответ.
— Это произошло меньше года назад.
Никки удивилась.
— Я хотел спасти котят — ради матери. Они были совсем крошечными, с мягкой шерсткой и острыми как иголки коготками. Когда я взял их в руки, они принялись вырываться. Нам приходилось выкармливать их молоком из наперстка. Мы с мамой нашли утешение в этих котятах... но даже не успели дать им имена — ни одного — потому что их нашел отец. Одной ночью он пришел домой, пребывая в бешенстве. Я понятия не имел, что его так разозлило. Впрочем, причина никогда не была важна — нам с матерью и не нужно было ее знать. В темном углу задурманенного алкоголем разума засела идея о том, что мы виноваты. Он знал, как причинить нам боль — о, он знал это слишком хорошо. Отец вломился в дом, схватил мешок с луком, висевший на стене и вытряхнул его содержимое прямо на пол. Мы пытались не пустить его к котятам, но отец хватал их по одному и засовывал в мешок. Они мяукали и пищали, прося о помощи, но мы не могли им помочь. Он не позволил. — Лицо Бэннона потемнело, но он не взглянул на своих слушателей. — Я бросился на отца с кулаками, но он наотмашь ударил меня. Мать умоляла его, но ему нужны были котята. Он знал, что так ранит маму гораздо сильнее, чем кулаком. «Их мать подохла, — прорычал он, — и я не хочу, чтобы вы тратили молоко». — Бэннон издал странный звук отвращения. — Мысль о «трате» нескольких наперстков молока была столь абсурдна, что я не нашелся с ответом. А потом он распахнул дверь и умчался в ночь. Мама стонала и плакала навзрыд. Я хотел бежать за отцом и хорошенько его проучить, но вместо этого остался с мамой, чтобы утешить ее. Она обняла меня и рыдала, уткнувшись в мое плечо. Мы с ней раскачивались из стороны в сторону. Отец забрал последнее, что любила моя мать, последнюю память об ее обожаемой кошке.
Он тяжело сглотнул.
— Я решил хоть что-то предпринять. Я знал, куда он направился — неподалеку был глубокий ручей, и он собирался бросить мешок именно туда. Я знал, что если не спасу их, то мокрые, продрогшие и беспомощные котята непременно утонут. Что бы я ни сделал, я знал, что отец мне устроит взбучку. Но он и так избивал меня, только вот у меня никогда не было шанса спасти то, что люблю я или моя мама. Поэтому я выбежал в ночь вслед за своим отцом. Я хотел преследовать его, кричать на него и проклинать, обзывать его мужланом и монстром, но мне хватило ума помалкивать. Я не собирался выдавать свои намерения. Ночь была облачная и темная, а отец был так пьян, что не замечал ничего вокруг. Ему бы и в голову не пришло, что я могу выступить против него, ведь прежде я этого не делал. Он дошел до берега ручья, и я увидел подергивающийся и раскачивающийся мешок в его руке. Он не злорадствовал и словно даже не задумывался о том, что делает. Без всяких проявлений жалости он просто бросил завязанный луковый мешок в быструю воду. Для тяжести он положил внутрь камни, течение подхватило мешок, он несколько раз показался на поверхности, а потом ушел под воду. Я был уверен, что слышу плач котят. Пресвятая Мать морей...
Его голос сорвался.
