Дэниел не знал, что именно слышал дворецкий о происшествии с двуколкой – наверное, как и все остальные, считал это делом рук Рамсгейта, но Энн, очевидно, что-то заподозрила. К тому же было ясно, что злоумышленника совершенно не волновало, что он может причинить вред кому-то еще, кроме нее, а она никогда не позволила бы себе рисковать жизнью и здоровьем своих воспитанниц или… его жизнью.
Дэниел на мгновение прикрыл глаза. Должно быть, она полагала, что защищает его, но если с ней что-нибудь случится… Это его попросту уничтожит.
– Я найду ее, – пообещал он дворецкому. – Будьте уверены.
Энн испытывала одиночество и раньше, а если точнее, последние восемь лет ее жизни были пронизаны этим чувством, но сейчас, съежившись на жесткой кровати пансиона, в пальто поверх ночной сорочки, чтобы хоть как-то согреться, поняла, что еще ни разу не оказывалась в столь отчаянном положении.
Может, следовало отправиться в какую-нибудь деревню, там не так опасно, но в Лондоне проще затеряться: людные улицы большого города поглотят ее, сделают невидимой. Но эти же улицы могут разжевать и выплюнуть.
Здесь не было работы для таких, как она: леди с ее слишком грамотной речью не работают швеями или продавщицами. Энн вдоль и поперек прошла улицы, соседствующие с ее новым жилищем. То был относительно респектабельный район, втиснувшийся между торговыми заведениями для среднего класса и жуткими трущобами. Она заходила во все заведения, на дверях которых висели таблички «Требуется…», и даже в те, на дверях которых таких табличек не было, и везде ей говорили, что у нее слишком нежные руки и чистые зубы. Мужчины похотливо таращились на нее и со смехом предлагали работу совсем иного рода.
Без рекомендаций Энн не могла претендовать на должность компаньонки или гувернантки в благородном семействе, а те драгоценные рекомендательные письма, что она хранила как зеницу ока, были на имя Энн Уинтер, называться которым она больше не могла.
Энн подтянула ноги к груди, уткнулась лицом в колени и крепко зажмурилась, чтобы не видеть эту комнату, не видеть, сколь убого выглядели ее пожитки даже в таком крошечном помещении, не видеть промозглую ночь за окном, но более всего – не видеть себя.
Она опять лишилась имени, и это причиняло такую боль, словно в сердце воткнули острый зазубренный осколок. Каждое утро она просыпалась с тяжелым, леденящим душу страхом, и ничего не могла с этим поделать.
Сейчас все не так, как раньше, когда семья выгнала ее из дома: по крайней мере, тогда ей было куда пойти, имелся некий план. Не она выбрала свое будущее, но хотя бы знала, что делать и когда. И вот теперь у нее лишь два платья, одно пальто, одиннадцать фунтов и никаких перспектив, кроме как устроиться в бордель.
Но на это она пойти не могла, никак не могла. Однажды она уже отдалась мужчине – слишком бездумно и беззаботно – и не собиралась повторять эту ошибку. К тому же несправедливо отдаваться незнакомцам, после того как оттолкнула Дэниела.
Энн и сама не знала, почему отказала ему, – возможно, по привычке или от страха. Она не могла допустить появления на свет незаконнорожденного ребенка и не желала принуждать к браку мужчину, который при других обстоятельствах никогда не взял бы ее в жены. Но больше всего ей необходимо было сохранить себя: даже не свою гордость, а нечто более важное – свое сердце.
Оно было единственным, что полностью принадлежало ей и только ей. Свое тело она отдала Джорджу и ошибочно полагала, что и сердце тоже. И вот когда Дэниел схватился за пояс бриджей, Энн поняла, что, если позволит ему расстегнуть их и заняться с ней любовью, если позволит это себе, он завладеет ее сердцем навсегда.
Только вот горькая ирония состояла в том, что он уже владел ее сердцем: она совершила самую большую глупость из всех возможных – влюбилась в того, кто никогда не будет ей принадлежать.
Дэниел Смайт-Смит, граф Уинстед, виконт Стритермор, барон Тачтон-оф-Сток. Энн не хотела думать о нем, но все равно думала каждый раз, когда закрывала глаза, вспоминала его улыбку, смех, огонь в его глазах, когда он смотрел на нее.
Энн не думала, что он влюблен в нее, но те чувства, что он испытал, были очень похожи на любовь. Во всяком случае, она была ему небезразлична, и если бы она имела имя и положение в обществе и за ней не охотился сумасшедший, может, тогда, после его опрометчивых слов: «А что, если я на вас женюсь?» – Энн бросилась бы в его объятия с криком: «Да! Да! Да!»
Только вот образ ее жизни не располагал к подобным ответам, потому что ее жизнь состояла из сплошных «нет» и теперь забросила ее сюда, где она так же одинока телом, как много лет была одинока душой.
В желудке громко заурчало, и Энн вздохнула. Она забыла купить себе что-нибудь на ужин, прежде чем вернуться в пансион, и теперь мучилась от голода. Но, может, оно и к лучшему: придется экономить те жалкие крохи, что остались у нее в кошельке.
В желудке опять заурчало, на этот раз значительно громче, и Энн, решительно свесив ноги с кровати, сказала: «Нет!» – хотя на самом деле намеревалась сказать «да».
