Грегор снова и снова вспоминал роды Аделин – каждый раз он маялся за дверью именно этой спальни, изнывая от страха и одновременно преисполняясь странной уверенности: если он будет поблизости, матушке ничего не грозит. Целительница… Кого же звал дед? Нет, никак не вспомнить… Она каждый раз уверяла, что роды прошли легче легкого, но Грегор помнил, как страшно кричала Аделин за закрытой дверью.
А сейчас в спальне Айлин было тихо, и от этого в душе Грегора все нарастала мутная волна страха, какого он никогда не испытывал прежде.
Буквально силой он заставил себя вернуться в кабинет, позвал слугу, чтобы тот заменил свечи, потом, подумав, зажег магический шар и взял гримуар о проклятиях, но почти сразу его отложил. Знакомые строчки плыли перед глазами, смысл ускользал. Грегор подумал, не зайти ли к лорду Аларику, поговорить… Да все равно о чем! Хоть о хозяйстве, дери его Баргот, или о рыбалке, только бы не оставаться одному! Остановило холодное осознание, что они с отцом совершенно чужие люди. И если даже лорд Аларик вытерпит его визит из вежливости и сочувствия, самому Грегору никогда не забыть, что между ними стоит смерть Аделин.
Уснуть в эту ночь он так и не смог, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу и порыву ветра за окном. К утру метель стихла, дом проснулся. Грегор перешел в спальню, позволив слугам прибрать в кабинете. Принял ванну, сменил белье, побрился. Привычные утренние действия совершались сами собой, кроме одного – на службу он, разумеется, не поехал. Едва не вызвал через Звезду Райнгартена, потом опомнился, что тот в отпуске – лелеет собственную недавно родившую жену и ребенка. Счастливец! Для него все уже кончилось, можно жить спокойно и счастливо…
Завтрак показался безвкусным, и Грегор ел только по необходимости. Ему снова накрыли в кабинете, спускаться в столовую и видеть пустое место там, где должна сидеть Айлин, было бы невыносимо. И все сильнее грыз тоскливый ужас – почему так долго?! Все началось вчера днем… К обеду будут сутки! А из ее спальни ничего не слышно! Дом притих, словно беспокойное кладбище, подозрительно следящее за явившимся на него темным мастером.
Не выдержав, Грегор снова подкрался почти к самым дверям спальни. Быстро оглядевшись по сторонам и обругав самого себя, – да кто здесь его увидит! – он пробормотал формулу «Кошачьего уха», затаил дыхание и прислушался. Пространство вокруг наполнилось звуками. Он различил скрип паркета в малой гостиной, словно там ходили туда-сюда, скрежет когтей умертвия где-то дальше по коридору, а в самой спальне – короткие фразы, которыми леди Эддерли обменивалась с сударыней Эванс. «Еще горячей воды. Теперь полотно. Благодарю вас…» И ни звука больше!
Грегор отошел и в изнеможении оперся о перила галереи.
Почему молчит Айлин? Роды ведь опасны для женщины, что, если она погибнет? Нет-нет, там леди Эддерли, она сильная и опытная магесса! Но ведь целители не всесильны, и Милосердной Сестре порой приходится уступать Претемнейшей Госпоже… Что, если?..
«Нет, – измученно подумал Грегор, – что бы ни случилось, Айлин будет жить! Даже если Госпожа решит иначе, я верну ее! А если на это не будет благословения Претемнейшей, что ж… Никто об этом не узнает. Леди Эддерли промолчит, наверняка промолчит, ведь она тоже знает, каково это – бояться за тех, кто тебе дорог! А Эванс… Ее молчание можно купить. Хотя это опасно… Никто не должен узнать. Что ж, иногда с людьми случается всякое, а Дорвенна – беспокойный город…»
Он содрогнулся от отвращения к самому себе – угрожать женщине, пусть даже мысленно, что за немыслимая мерзость! Но ради Айлин… Ради нее он сделает что угодно! Только бы спасти, уберечь, сохранить…
Где-то далеко, на самом краю сознания, глухо и гулко ударили часы. Не в спальне, конечно, а в малой гостиной, той самой, которую переделывала веселая фраганка со своим женихом, и Айлин туда уже давно не заходила. Если бы она посчитала удары, могла бы понять, сколько прошло времени, но звон путался, двоился и троился, отдавался во всем теле, и сосчитать тяжелое лязганье никак не получалось.
– Сколько уже… – прошептала Айлин и облизала губы.
Ее постоянно поили, но губы все равно сохли сразу, как и рот, словно внутри у нее тлели угли. Где-то внизу, там, где должен быть ребенок. Айлин боялась, что так оно и есть, что это малыш обернулся кострищем, где тонкий слой золы едва скрывает готовые вспыхнуть головни. Так они в походе поддерживали костер – присыпали угли золой, а потом стоило бросить на них сухой травы, пламя просыпалось…
– Вечер, моя девочка, – ласково и очень устало сказала леди Эддерли.
Весь этот бесконечный день она провела рядом. Плела арканы, вливая в них силу, и накладывала на Айлин, давала ей питье с острым привкусом лекарства, осматривала, снова плела арканы. И разговаривала, не давая провалиться в беспамятство. Подсказывала, как дышать, успокаивала, говорила, что все хорошо.
