– Я вам только что сказала, – раздраженно отозвалась целительница. – Все плохо, Грегор. Но надежда еще есть. Вот это может помочь… А еще девочка хочет свою собаку. Извольте привести.
– Умертвие? К роженице?!
– Да, умертвие! – Под яростным взглядом голубых глаз, сверкающих, будто чинские огни, он едва не попятился. – И скажите спасибо, что она Баргота не просит! Иначе я бы вас отправила ловить его и тащить хоть за рога, хоть за хвост! Девочка едва жива! Она уже все силы потратила, держится только на моей магии да своем упрямстве. Мне плевать, что она хочет, но если это даст ей хоть каплю надежды и спокойствия, она должна это получить! Хоть умертвие, хоть единорога, хоть пеструю кошку! – Леди Эддерли уперла руки в бока и продолжила, гневно глядя на онемевшего Грегора: – Да, кошку! Когда Мирабелла рожала первенца, она едва не умерла. И попросила принести ей пеструю кошку… Ей, извольте знать, кормилица в детстве рассказывала, что от мурчания пестрой кошки дети легче рождаются. Как котята! Ее муж был тем еще безбожником, он в жизни никому из Благих свечки не поставил. Но когда услышал, чего хочет жена, лично отправился ловить эту пеструю тварь, притащил к постели жены и сам гладил, чтобы кошка мурчала. И Мири родила, хотя я уже думала, что мы ее в Сады проводим! Вам все понятно, милорд?!
– Да… – выдохнул Грегор. – Да, я сейчас… Я понял. Умертвие так умертвие… Я сейчас прикажу его найти…
Развернувшись так, что полы просторного платья чуть не хлестнули его по ногам, целительница скрылась за дверью спальни. Грегор прислушался… Там по-прежнему было тихо. Смертельно тихо, подумалось ему.
– Умертвие… – сказал он себе вслух. – Надо отправить людей… Поймать его и притащить… Оно же слушается только Айлин! Но если Мариан Эддерли думает, что это нужно… Айлин ничего не хотела всю беременность! Если она сейчас…
Он шагнул от двери, одновременно оборачиваясь на странный звук. И длинно выдохнул от облегчения – это цокали когти. Стальные когти твари, которую Грегор впервые в жизни рад был видеть. Огромный белый ком, больше похожий на сугроб, чем на собаку, рысцой подбежал к двери спальни, сунул нос в дверную щель, мотнул головой – и скрылся за дверью весь.
Несколько мгновений Грегор стоял на месте, не зная, что делать. Пойти и поблагодарить отца? Приготовиться упокоить умертвие, если вдруг оно навредит Айлин? Отправиться искать пеструю кошку?!
А потом из-за двери послышался крик. Жуткий, нечеловеческий крик боли, который разом превратил внутренности Грегора в комок кровавого льда – так ему показалось. Он дернулся к двери, но услышал, как почти сразу следом вскрикнула Мариан Эддерли:
– Хвала Милосердной! Наконец-то!
Отойдя от двери на трясущихся ногах, Грегор привалился к стене и мог только стоять и слушать…
Леди Эддерли исчезла – наверное, пошла открывать. Ее не было долго, а может, это лишь показалось. Когда она снова возникла рядом, то зачем-то приподняла голову Айлин, и что-то холодное царапнуло шею, а затем на мокрую от пота грудь прямо поверх полотняной рубашки легла непривычная тяжесть. Айлин задохнулась на пару мгновений, а потом что-то изменилось – и дышать стало проще. Так, словно на нее не положили тяжелое и холодное, а наоборот – сняли дюжину толстенных одеял, которые она не видела, но чувствовала всем телом.
– Ага… – проговорила леди Эддерли очень странным голосом – в нем смешивались изумление и восторг. – Вот оно как… Ох, ну надо же… Ты это чувствуешь, девочка? Легче, правда?
– Лег… че… – признала Айлин, косясь на то, что лежало у нее на груди. Холодное и тяжелое, это верно. Но такого теплого цвета, что от одного его вида ей тоже как будто стало теплее. Золото и кость, широкие резные пластины вперемешку. Вольфгардское ожерелье, подарок ярла Ольвара. Он тогда еще что-то сказал про ведунью, которая его делала… – А можно мне Пушка? Все равно хочу…
– Можно, девочка! – заверила леди Эддерли, поправляя на груди Айлин ожерелье, которое уже не казалось холодным. Напротив, от него словно шел сухой приятный жар, в который хотелось закутаться, спрятаться в нем, расслабиться. – Можно что угодно!
Она снова куда-то исчезла. Айлин еще немного подышала странным жаром, который шел от ожерелья, и у нее вдруг хватило сил поднять руку и потрогать его. Пальцы скользнули по резьбе – золото и кость ощущались по-разному, но одинаково приятно. Так, словно Айлин касалась чего-то знакомого и родного. Любящего, надежного, заботливого… Ожерелье не могло ни пахнуть, ни говорить, ни прикасаться, но Айлин казалось, что оно все это делает – одновременно!
Ей почудилось, что откуда-то веет вереском, теплое смолистое благоухание окутало ее, а запястья словно коснулись тонкие сильные пальцы.
«Матушка… – подумала Айлин. – Ты пришла… Значит, мне пора? К тебе?»
