«Я к нему несправедлива, – устало подумала Айлин, кутаясь в плотный шелк и невольно вдыхая легкий пряный аромат, которым веяло от наряда, – запах сандала, хвои, табака и чистого здорового мужского тела. – Не окажись поблизости слуг, лорд Бастельеро позаботился бы обо мне сам. Он так старается… Но почему мне кажется, что в его камзоле мне все равно было бы холодно, как будто дело вовсе не в толщине ткани?»
Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, она покосилась наверх – на окно, за которым снова послышалось шевеление, но уже без всяких стонов и прочих неприличных звуков. И… едва не вскрикнула от изумления. В проеме, освещенном снаружи, показался человек, которого она точно не ожидала там увидеть! Дон Раэн… Стоя у окна в расстегнутой белой рубашке, небрежно накинутой на плечи, с растрепанными волосами, пряди которых рассыпались по плечам длинными черными перьями, он томно и расслабленно облокотился о подоконник, глядя сверху куда-то в темный сад.
Айлин едва не пригнулась, но тут же сообразила, что как раз их с Кармелем арлезиец не видит – спинку скамейки надежно прикрывает пышный куст шиповника, не позволяя разглядеть тех, кто на ней сидит. Видны, пожалуй, только силуэты… И это замечательно!
Дон Раэн тем временем потянулся, с явным удовольствием вдохнул прохладный, напоенный ароматом ночных цветов воздух и произнес несколько фраз на незнакомом Айлин языке, звучащем так сладко и завораживающе, что ее сердце, которому сегодня и так досталось тревог, забилось с сумасшедшей быстротой. Потом, улыбнувшись, он скрылся в глубине комнаты, откуда снова послышались голоса, но тихо, приглушенно.
– Милорд магистр, – тихо спросила Айлин. – Вам знаком этот язык?
– Разумеется, – откликнулся Кармель. – Это арлезийский. Видимо, у дона Раэна превосходное настроение, раз он читает альбу…
– Простите?
– Альба – это форма стихотворения, – улыбнулся разумник. – Вроде серенады или сонета. Исключительно арлезийская традиция приветствовать славное утро. Как же это звучит на дорвенантском… Спустилась тьма, влюбленным не до сна. Как ночь сладка, как страстью ночь полна. Прошу тебя, не уходи, луна! Не уступай рассвету – слишком рано… Это, разумеется, очень примерный перевод, – добавил он, и Айлин смущенно закусила губу.
Альба была прекрасна и совершенно не фривольна! Но все-таки в самом ее звучании было что-то жаркое и странное. А может быть, дело все-таки в невольно подслушанных ею забавах Аластора и Лучано, с которыми, оказывается, был еще дон Раэн и какие-то дамы? Или в том, что находиться в темном саду наедине с мужчиной – изрядный вызов этикету?
Айлин невольно вспомнила Вишневую ночь в прошлом году – итлийская паэрана в саду Академии тоже была очень неприличной, но… тогда она хотя бы не была замужней женщиной, и в случае чего пострадала бы только ее репутация.
«И тогда от присутствия рядом магистра Роверстана, который еще не был для меня Кармелем, не заходилось сердце, – мелькнула безжалостно откровенная мысль. – А теперь…»
– Вы знаете эту альбу целиком? – поспешно спросила она, чтобы молчание не слишком затянулось.
Магистр кивнул и легко продолжил:
Низкий бархатный голос лился так мягко, так медленно и сладко, что Айлин снова зажмурилась. И зачем она только попросила?! Первый куплет казался как-то скромнее, а сейчас каждый звук будто прокатывался по ее телу горячей волной, заставляя замирать в истоме, страшась и одновременно желая еще… К кому обращался неизвестный поэт, называя «запретной звездой»? Ох, да какая разница! Кармель как будто не чужие стихи читает, а просто говорит то, что подсказывает ему сердце… И можно ли хоть на миг поверить, что эти слова обращены к ней?! А если нельзя, то почему так хочется?!
Магистр замолчал, и Айлин смогла хлебнуть воздуха, едва поняв, что на все время, пока звучала альба, затаила дыхание. Это магия?! Волшебство Белой гильдии?! Или все гораздо проще – жажда глупого влюбленного сердца, на миг поверившего, что счастье возможно, что любовь – вот она – только руку протяни!
