«А я ведь и этого не посмею, – с тоскливой злостью подумала она. – Протянуть руку и коснуться чужого мужчины… Просто коснуться! Но это уже супружеская измена. И то, что в День Боярышника многое позволено, меня не оправдает. Позволены хмельные забавы, в которых нет ничего серьезного, которые забудутся с первыми лучами солнца. Почтенные дамы и целомудренные девицы могут целоваться под венком боярышника с незнакомцами – это не грех. Но упаси их Всеблагая, чтобы после праздника остались какие-то чувства… Чтобы рассвет не стер все из души и памяти, а сохранил отпечаток случившегося в эту ночь… Я слишком дорого заплатила за правду, чтобы теперь обманывать сама себя. Ни за что я не хотела бы поцеловать Кармеля так, как это делают другие – с бессмысленной и потому невинной легкостью праздничного развлечения. Свобода этой ночи – фальшивая монета, которой не расплатишься даже за несколько минут счастья. Ведь потом придется как-то жить и помнить… Сейчас у меня хотя бы есть сознание того, что я верна мужу… Пусть без всякой радости, но верна! А запятнай я семейную честь, которую клялась беречь – и что останется?!»
Айлин встала, все еще кутаясь в темный шелк, и Кармель немедленно поднялся следом. Где-то вдалеке раздавались крики и смех, вот над садом взлетели огни чинского фейерверка – распустился роскошный сине-красно-золотой цветок, бросая огненные отблески на все вокруг.
– Мне нужно идти, – сказала Айлин, удивляясь, как тускло и равнодушно звучит голос, пока сердце болит, словно его проткнули ножом. – Простите, магистр…
– Да, моя донна, – тихо ответил Кармель…
Нет, не Кармель, а магистр Дункан Роверстан! Ну когда же, когда она приучит себя не называть его так?! Не ломиться в запертую дверь навсегда потерянной волшебной страны, словно героиня сказки, продавшая ключик, подаренный ей альвами, за бальное платье и туфельки королевы. Вот смешно, в детстве Айлин не могла понять, как можно быть такой дурочкой! Ведь волшебная страна куда лучше какого-то платья с туфельками! А оказалось, что она свой ключ не просто продала, а выкинула… И теперь так больно…
Очнувшись, Айлин поняла, что торопливо снимает одеяние восточного чародея, в которое успела замотаться плотнее, чем гусеница в шелковый кокон. Темная ткань льнула к ней, словно упрашивая не снимать, и Айлин сдернула ее почти со злостью. Протянула магистру черно-золотой ворох, тот взял, и среди шелковых складок их пальцы встретились.
Айлин словно пронзило молнией! Да лучше бы она взяла его за руку на лавочке, чем вот так – без предупреждения! Будто слетели щиты посреди дуэли, и она оказалась хуже, чем голой! Наготу можно прикрыть, а чем прикрыть кровоточащее сердце?! Замерев, она смотрела в глаза Кармеля, который тоже не отводил руку, и его черные глаза пылали ярче огней снова взлетевшего над садом фейерверка.
– Вы всегда можете прийти ко мне, – тихо сказал разумник, не сводя с нее взгляда. – Или позвать – и тогда приду я.
Сердце Айлин снова полоснуло болью, но это было почти облегчением. Всего лишь боль, а не стыд. Она не поддалась искушению, она осталась верна своим клятвам. Не только супружеским, данным перед алтарем, но и тем, что дала сама себе. Она обещала, что будет вести себя по чести, и это все-таки возможно! А что больно… Так ей ли бояться боли?
– Я знаю, – прошептала она и убрала руку.
Плотный шелк в последний раз скользнул по коже и обжег ее, словно прикосновения Кармеля когда-то. Как же их было мало – этих прикосновений! Оттого каждое и помнится, словно случилось вчера… Помыслить страшно, что с нею было бы, получи она право каждый день касаться этого мужчины, подставлять ему губы для поцелуя, трогать его волосы… Наверное, она просто сгорела бы, как сухая веточка в костре!
Отшатнувшись, Айлин сделала шаг назад, отчаянно пытаясь запомнить Кармеля таким, как увидела сегодня. Еще одна драгоценность в самую тайную, самую тщательно сберегаемую сокровищницу! Что там камни и жемчуг… Да она отдала бы все, что имеет, за право сейчас кинуться ему на шею, вцепиться в белую рубашку, как утопающая – в спасительную веревку, и не отпускать, захлебываясь рыданиями! Нельзя… И хватит мучить его, потому что черные глаза полны боли, словно в них отражается ее собственная душа!
– Простите, – почти беззвучно сказала она и, наконец-то заставив себя повернуться, кинулась между кустами, словно проход сам стелился ей под ноги.
Вылетела с поляны, на которой остался Кармель, пробежала тропу до развилки и бросилась вперед, не замечая, кто попадается навстречу. Кажется, на лестнице было полно народа, люди спешили в сад полюбоваться фейерверком, но Айлин не узнавала ничьих лиц, а яркие костюмы слились в одно пестрое пятно, и она едва различала силуэты через пелену слез. Наверх! Прочь отсюда! Скорее прочь!
