Гостиная оказалась куда меньше тронного зала и гораздо уютнее. Большой круглый стол из темного дерева уже был накрыт, вокруг стояли мягкие кресла, несколько подсвечников по дюжине свечей каждый озаряли комнату теплым золотистым сиянием. Лучано по привычке принюхался – никаких благовоний, один только чистый воск. На столе – вино и легкие закуски, бутылки закупорены, хотя вино следует открывать заранее и дать ему подышать. Впрочем, как будто пробка что-то гарантирует!
Он еще раз оглядел комнату. Окна плотно закрыты, чтобы не пустить холод и сырость, и темно-синие шторы из плотного бархата неподвижны, так что ни луч света, ни малейшее дуновение ветерка сквозь них не пробивается. На светло-кремовых стенах несколько картин, но ни одной марины или натюрморта, только портреты – люди в черных камзолах смотрят с них фамильным тяжелым взглядом Риккарди. В углу – книжный шкаф, плотно заставленный потертыми фолиантами, между окон еще один – за тонким стеклом собрание морских диковин и драгоценных безделушек.
И повсюду гербовые львы – вырезанные на дубовых панелях и шкафах, вытканные шелком на шторах и обивке мебели, скалящие пасть с подлокотников… Тронный зал Риккарди был наполнен светом, а эта гостиная выглядела как логово хищника, уютное, но опасное – того и гляди зверь сменит милость на яростный гнев…
– Прошу, синьоры, – пригласил старый Риккарди и первым опустился в кресло.
Лучано думал, что Бальтазар устроится рядом, нужно ведь продолжить так удачно начатый разговор. Однако наследник сел по правую руку от своего отца, а его младший брат – по левую. Место Лучано оказалось напротив, причем для него любезно отодвинули стул, а вокруг расселись четыре синьора из Лавальи. От их роскошных костюмов, переливающихся золотым шитьем, рябило в глазах, и взгляд невольно тянулся отдохнуть на простых черных камзолах гостеприимных хозяев.
«Моретти, Орсино, Корнелли и Браска, – на всякий случай повторил про себя Лучано, быстро посмотрев по сторонам, благо большой стол позволял видеть всех соседей. Серьезные напряженные лица, нервно сплетенные пальцы… Грандсиньоры Лавальи смотрели на семью Риккарди не как на врагов, но и не слишком по-дружески. Настороженно смотрели, выжидающе! – Кто из них действительно будет мне верен? Глупый вопрос, Фортунато. Привыкай думать, что никто. Тебе ли не знать, что воткнуть нож в спину или поднести яд может кто угодно! Супруги, дети, братья и сестры, лучшие друзья… А уж подданным сам Баргот велел!»
– Энцио, мальчик мой, открой бутылку, – попросил старый Риккарди и вздохнул: – Выпьем за нашего Бальтазара, друзья мои. Пусть его дорога в Сады будет скорой, а приговор Претемнейшей Госпожи – милостивым.
Младший из его сыновей, примерно ровесник Лучано, содрал сургучную пробку, откупорил вино. Густой терпко-сладкий запах поплыл по комнате, и Лучано окончательно сбросил оцепенение, накрывшее его в тронном зале. Не время предаваться переживаниям! Наследник Риккарди был очень убедителен, рассказывая, как славно они поладят, но веры ему не больше, чем коту, что клянется в дружбе мышонку! Да и господам подданным тоже.
«Я выпью любой из ядов мастера Ларци, не взглянув на этикетку, если хоть кто-то из них уже не кормится из рук Риккарди, – подумал Лучано. – Или хотя бы не берет подарки «за дружбу». Да чтобы никто из четверых, зная о смертельной болезни своего господина, не позаботился о собственном будущем? Не смешите Перлюрена…»
Первая бутылка из трех пошла по кругу, каждый наливал себе сам, словно моряки или ремесленники где-нибудь в траттории, и Лучано тоже плеснул в хрустальный бокал старого красного монтильи. Не торопясь, пригубил, покатал глоток жидкости на языке скорее по привычке, чем действительно что-то подозревая. В конце концов, у Риккарди еще уйма времени, чтобы принять решение, глупо травить его прямо сейчас. Проглотил и поставил почти полный бокал обратно на стол.
– Вам не нравится наше вино, синьор Лучано? – поинтересовался Энцио Риккарди, со стуком ставя опустевший бокал на стол. – За ушедшего пьют досуха, разве нет? Или вы… чего-то боитесь?
Что-то странное мелькнуло в его взгляде, и Лучано напрягся. Покосился на остальных. Люди из Лавальи замерли, а Бальтазар Риккарди чуть приподнял брови. Удивлен? Или делает вид? Лучано снова глянул на младшего принца. Красивое тонкое лицо, блестящие глаза чуть навыкате – мастер Ларци говорил, что это признак слишком горячего нрава. И крылья носа раздраженно раздуваются, словно молодой грандсиньор едва сдерживается. Как интересно…
– Энцио! – холодно бросил старый Риккарди, откидываясь на спинку кресла. – Ты непростительно дерзок, изволь извиниться.
– Прошу прощения, – тут же склонил голову тот и ядовито добавил: – Не подумал, что человек такого ремесла поневоле должен быть осторожным. Но бутылка была закрыта, да и пили из нее мы все вместе. Не говоря уж о том, что в нашем доме травить гостей не принято!
– Энцио… – прошипел его отец, а лицо Бальтазара закаменело.
