«Может, с того, что это настоящий бой? – сказал он себе. – И если ты его проиграешь, ни в Дорвенант, ни к мастеру и вправду лучше не возвращаться. Ты ведь не хочешь принести с собой вражду таких людей?..»
– А что же скажет наш молодой принц? – прорвался в его мысли голос Риккарди, и в комнате разом стало тихо.
И «павлины», и «вороны» посмотрели на Лучано с одинаковым жадным ожиданием, и он глубоко вздохнул, собираясь и духом и телом, как перед боем, где только один шанс на удачный удар. Пока противник его не ожидает, пока недооценивает выросшего в бедности мальчишку, который просто не может упустить птицу счастья…
– Знаете, ваше высочество… – медленно и расчетливо начал Лучано, чувствуя, что каждое слово увесисто падает в тишину вокруг. – Не могу не задаться вопросом, с чего вы решили, что все эти переговоры вообще имеют смысл? – Он оглядел потрясенно замерших людей, пытающихся понять услышанное, и позволил себе ту же ледяную улыбку, с которой Лоренцо Стилет обычно наносил смертельный удар – быструю, легкую и не трогающую взгляд. – Скажите, грандсиньор, когда я успел согласиться на все, что вы обсуждаете? Да, мне вручили ключи от Лавальи, но это вы решили, что я их принял. Право, решительно не понимаю – с чего? Разве я подтвердил это хоть словом? Разве сказал, что признаю себя Джанталья и повелителем Лавальи? Мне вот помнится, грандсиньоры, что этого не было. – Он снова медленно обвел взглядом лица собеседников и от новой улыбки удержался. – Я глубоко благодарен, грандсиньор, что вы взяли на себя труд устроить мне встречу с родным дедом. Я скорблю, что потерял его, не успев узнать по-настоящему. Видят Благие, на грандсиньора Бальтазара я не в обиде. Возможно, я даже постарался бы стать ему почтительным любящим внуком. Но даже ему я бы не позволил решать собственную судьбу. А она, эта судьба, привела меня в Дорвенант, где я и намерен оставаться. Не принцем Джанталья, а лордом Фареллом. Не повелителем Лавальи, а подданным короля Аластора Дорвенна. Я ему, знаете ли, присягнул на верность.
Он перевел дыхание, и Риикарди-старший, отойдя от первого изумления, с абсолютно непроницаемым лицом вставил:
– Уверен, он с радостью разрешит вас от клятвы, узнав обстоятельства.
– Он – возможно, – согласился Лучано. – Даже не сомневаюсь в этом. Аластор Дорвенн – образец благородства и не раз говорил, что не станет удерживать меня против воли, хотя имеет на это право. Но дело не в нем, грандсиньор, а во мне. Это я не хочу той судьбы, которую выбрал для меня мой дед. Возможно, она мне положена по праву крови, но запихнуть меня на трон силой вряд ли получится даже у вас, а добровольно я туда не сяду. Право, грандсиньоры, мне жаль, что вы потратили на меня столько времени, за это я искренне прошу прощения. Вы вольны решить участь Лавальи как вам угодно. Главное – без меня.
Он замолчал, и семеро, застывшие статуями, снова превратились в живых людей. Лучано смотрел и видел каждого из них. Непроницаемое лицо старого Франческо и его чуть более живую копию – Бальтазара Риккарди. Яростную надежду в глазах Энцио, вдруг осознавшего, что его притязания на Лавалью снова обрели жизнь. Канцлера Моретти, хватающего воздух ртом. Ортино и Корнелли, которые то и дело беспомощно переглядывались, словно спрашивая друг друга, не послышалось ли им. И адмирала Чезаре Браску, который смотрел на Лучано с веселым, почти радостным изумлением, как на нечто небывалое. Такие разные! И одинаково чужие, как бы ни клялись ему в дружбе или верности…
