— Старикан… — пробормотала Тормуна, глядя, как распадался единственный человек, который был добр к ней в этом жестоком мире. — Нет! Мерзкий старикашка, ты не посмеешь бросить меня вот так!
Она бросилась к нему на грудь и горько зарыдала. Слезы, дети печали, которую эта девочка так усердно прятала под своим безумием. На ее руках медленно оседал прах того, кого она считала своей семьей. Почти лишенный плоти старик, погладил плачущую Ану по голове единственной оставшейся рукой.
— Успокойся, девочка, — прохрипел Взор. — Он позаботится о тебе. Я это вижу…
Как только последние слова сорвались с его губ, бывший лидер смертепоклонников рассыпался, подняв облако пыли к высокому своду катакомб. Тормуна не могла поверить, что он исчез. Она сидела на полу и обнимала воздух, а ее по-детски крупные слезы орошали прах старика.
Ачек подошел и мягко обнял ее за плечи, предусмотрительно замотав свою руку обрывками инициациационных одеяний. Девочка не сдерживала себя, она спрятала свое лицо на груди марийца и громко рыдала. Ее слезы обжигали его, странное мягкое чувство сильно сжимало сердце. Было приятно, но так больно.
— Достойная жертва преемника, — донеслись неуверенные слова с задних рядов сектантов.
— Достойная жертва, — подхватило еще несколько голосов.
— Достойная жертва! Достойная жертва!
Все смертепоклонники скандировали древнюю формулу, данную им самим владыкой. Они приняли нового лидера и готовы последовать туда, куда укажет Мертвая Рука. Ачек смотрел на вдохновленные лица, прижимая к себе Тормуну Ану, которую тоже захлестнула волна священного торжества, и теперь она не сводила восхищенного взгляда с юного предводителя сектантов. Со своей новой семьи.
Он всегда следовал приказам, выполнял задания. За ними не было цели, он просто обманывал себя, считая это смыслом своей жизни. Так было проще. Но все изменилось, Ачек По-Тоно умер и осознал истину. Служение багрово-черному владыке Нгахнаре, смерти воплощенной, единственной правде жизни.
"Этого мне и не хватало. Вот она — цель моей жизни".
Какая странная улица. Темно-синие стены домов освещались бледным призрачным светом светлячков, замерших в густом воздухе. Не встречались прохожие, не видно дверей, некуда свернуть. Только узкие окна как-то разбавляли однообразие мрачной улицы, но за ними ничего не видно, в них не было отражений, а тусклый свет тонул в темном холоде стекла цвета вороньего крыла.
— Ко мне нечасто заходят такие необычные гости, Ранкир Мит. Приятно побеседовать с человеком, который способен расслышать меня.
Справа — бесконечная стена, идущая из ниоткуда в никуда, слева — ее сестра-близнец. Даже если бы двое одиноких путников взглянули вверх, то тоже увидели бы ровную кладку камней вместо ночного неба. Именно ночного — Ранкир чувствовал, что сейчас ночь. Необычайно тихая и темная ночь.
— Я был бы несказанно рад, если бы ты проявил хотя бы каплю уважения и ответил мне, — бархатным голосом произнес спутник убийцы. — Общение для меня — роскошь.
Мостовая словно жила своей жизнью. Дорога неохотно подставлялась под шаги и, кажется, вздыхала, заставляя грубые камни мелко подрагивать. Складывалось ощущение, что в один момент ей надоест, что об нее вытирают ноги редкие в этих краях пешеходы, и она разверзнется, чтобы сбросить людей в черную бездну неизвестности.
— И ты ничего не хочешь спросить у меня?
— Нет, — коротко ответил Ранкир.
Он просто брел по загадочной улице, ему не было интересно ни где он находился, ни что за странный тип увязался за ним, ни то, куда вел его этот путь. Обрывок рукава ночной рубашки Тиры в кулаке, картины ее смерти в черном стекле узких окон. Память жестоко подсовывала подробности гибели его возлюбленной, иссушая и без того измученный разум убийцы. Странный ландшафт не удивлял его — наверное, именно так должен выглядеть мир без нее.
— Тогда спрошу я, — таинственный спутник Мита все никак от него не отставал. — Ты знаешь, кто я?
Ранкир покосился на незнакомца. Лица не видно, оно скрыто капюшоном мантии странного цвета. Как будто багровый и черный спорили между собой, кто из них достоин находиться на поверхности ткани.
— Нет.
— Хорошо, я сам отвечу, — спутник произнес это таким голосом, что Ранкиру показалось, будто его осыпали мягкой могильной землей. — Некогда меня звали Нгахнаре, ныне же я — смерть воплощенная, великий жнец. А для своих верных слуг — багрово-черный владыка.
— Понятно. Значит, смерть, — убийца вновь покосился на него. — Говоришь по-алокрийски, да еще так бойко, выглядишь почти как обычный человек. Не ожидал.
— Нет, не смерть, — поправил Нгахнаре. — Воплощение смерти. Смерть — лишь событие, итог жизни. И я пожинаю то, что от нее остается. Я не знаю, что ты сейчас видишь перед собой и что слышишь, мой облик как и облик этой дороги рисует тебе твое воображение, чтобы защитить рассудок. Слабый человеческий разум не способен воспринять истину.
Багрово-черный владыка повернулся к Миту и взглянул на него с нескрываемой высокомерной снисходительностью, которая читалась даже сквозь глухой капюшон, и закончил фразу:
