Бучила принял бумагу крайне официального вида, с печатью и подписями, и быстро пробежался глазами по убористым строчкам. В животе остро кольнуло. У него в руках была подорожная, выданная таможней города Торжка двадцать первого мая сего года, на право въезда из Русского царства и свободного передвижения по хранимой Богом Новгородской республике сроком на три месяца, на имя купца Степана Буркова, и с ним три телеги товара и охраны двадцать семь человек.
— Каково, а? — спросил довольный произведенным впечатлением Захар. — Все концы к московитам ведут, как ни крути. Въехала эта шобла оттуда и давай тут воду мутить. Ха, купцы. Видал я таких купцов. На три телеги столько охраны.
— А я знал, жопой чуял. — Чекан сплюнул нитку мяса, завязшую в зубах. — Без московитов драных не обошлось. Тут еще пачпорта. И тоже московские.
— Насчет купцов крайне сомнительно, — согласился Бучила. — Будто торгашей хлебом не корми, дай забраться в самую глушь, где ни людей, ни дорог. И согласен, охраны многовато для трех телег. Золото разве везли?
— А это надо будет опосля у придурков с торжковской таможни спросить, — ощерился Захар. — Должны были груз осмотреть, но к гадалке не ходи, получили в потные лапки по паре грошей и без препятствий впустили. Бесово семя. Ручонки лично отрублю, тварям.
— Злой ты, — поежился Рух.
— Будешь тут злой. Московитские агенты шастают как у себя дома, а я подбираю хвосты, — отмахнулся Захар. — Че они задумали, суки?
— Я бы не торопился с выводами, — осторожно сказал Рух. — Будь ты московитским агентом, так же бы в открытую въехал, бумаги, уличающие хранил, пачпорта и рублей полные кошели? У нас, конечно, в моде разговоры, дескать, московиты все сплошняком дураки, но не до такой же степени?
— А я почем знаю? — Захар немножко убавил пыл. — Чужая душа потемки. Но ты же любишь факты? Фактики всякие. Вот это они и есть: прибыли из Московии, прикинулись купцами, шастали возле Щукино, а потом вдруг оказались, где оказаться никак не могли. И при этом, ты сам сказал, знали про Гниловей. И чего теперь думать?
— Да не знаю я. — Рух отвлекся на суету и шум и увидел Осипа Плясца в окружении сотоварищей. — Так, все, некогда мне.
— Куда? — вскинулся Захар.
Бучила отмахнулся, вихрем подлетел к Осипу, сцапал опешившего лекаря за грудки и прохрипел прямо в лицо:
— Ну как она, как? Жива?
— Господи, напугал, — выдохнул Осип и тут же успокоил: — Жива барыня, жива. Досталось ей крепко — ребра поломаны и правая рука в трех местах. А еще паскуда эта страшная… — он смешался. — Чудище проклятое барыне бок прокололо хоботом, так и не вырвать было, пришлось вырезать. А на конце шип костяной и зубчиков тьма, вцепляется насмерть. Без сознания барыня, в себя не приходила ишшо. Оно и к лучшему, отдохнуть ей надо. В карету к профессору ее положили, когда очнется, конопляного масла налью.
— Спасибо, братец! — Рух от переизбытка нахлынувших чувств обнял лекаря.
— Да я чего, — смутился Осип. — Хучь и ведьма, а все ж человек. А тварищ как пожгла? Залюбуешься. Без нее хлебнули бы говнеца.
Бучила выпустил лекаря и облегченно вздохнул. От мысли, что Ольга жива, несказанно потеплело на грешной душе. Вот ведь бывает: вредная стерва, колючая, словно сучий шиповник, в обращении противная, а переживал, как за себя. Почему? Да хрен его знает, чем-то взяла, и не то чтоб как баба, а просто чем-то расположила к себе. Чарами колдовскими, видать. Или Заступино единение знаменитое, когда всякий Заступа другому истинный брат. Хотя это точно мимо, нет никого подлей и зловредней, чем двое оказавшихся рядом Заступ.
Послышались крики и громкая речь, через остатки баррикады полезли студенты, окружившие оживленно жестикулирующего профессора Вересаева. На лице Франца Ильича читался ничем не прикрытый восторг. О, кому война, кому мать родна.
— Есть поводы для веселья, господин профессор? — с подозрением спросил Рух.
— Ох есть, сударь мой вурдалак, ох есть! — Вересаев промокнул раскрасневшееся лицо кружевным платком и тут же смутился. — Ну то есть для вас нет, а для меня есть. Для науки! Для науки! Видите, видите? — Он подскочил к дохлому слизню и указал тростью на склизкий бок. — У меня не хватает слов. Восторг, какой восторг.
— Ну расцелуй его, — посоветовал Рух.
— Вы не понимаете, дорогой мой Заступа. — Вересаев замахал руками. — Этого существа не может существовать! Простите за каламбур. Не может!
— Как же не может, вот он, падла, — подошедший Захар наградил тварищу пинком. Слизень заколебался куском мерзкого зеленого студня. — Существует и хотело живьем нас сожрать. И еще куча таких.
— В том и дело, господин сотник! — взвился профессор. — Их не может быть, но они есть! Вид совершенно несвойственный нашей фауне. Да, на загрязненных Погибелью землях по сию пору, и не так чтобы редко, зарождаются самые невообразимые существа, но они всегда единичны, часто нежизнеспособны и не способны к биологической репродукции.
— К чему? — переспросил переставший жевать Чекан.
— Трахаться не могут, — пояснил Рух, известный знаток всяких наук. — Не то что мамка с папкой твои.
