Сердце бешено колотилось прямо в ребра, в ушах стоял шум, руки слегка подрагивали после этой идиотской, но, видимо, неизбежной стычки. При этом, сквозь страх и отвращение пробивалось темное, злое удовлетворение победителя. Я выжил. И я заставил Прошку меня бояться.
Вернулся в квартиру как раз к тому моменту, когда Дуняша выпроводила последних заплаканных, но явно просветленных визитерш. Я быстро проскользнул в свой чулан, стараясь не попадаться никому на глаза. Рожа у меня и до этого была разбита, поэтому сильного контраста между тем, какой она выглядела на момент ухода и какой стала на момент возвращения, не наблюдалось. А вот тужурка запачкалась, это да. Следы крови и грязи надо будет как-то оттереть.
В комнатах все еще стоял тяжелый, душный запах ладана, смешанный с остатками дорогих, сладковатых духов. Вот именно сейчас мне все эти ароматы показались давящими, тяжелыми. Аж в затылке заломило. Хотя, возможно, это было лишь последствие драки.
Скинув тужурку, я аккуратно положил ее в угол и тихонечко пробрался в кухню, к рукомойнику, чтоб более-менее привести физиономию в порядок.
Быстренько умылся, оттер следы драки со штанов, которым тоже досталось, и двинулся по коридору в поисках Распутина. Хотел проявить энтузиазм, поинтересоваться, не нужно ли ему что-нибудь?
Гришка сидел в своем любимом кресле у окна, выглядел вымотанным, осунувшимся, но глаза его горели странным, лихорадочным огнем.
Он поднял голову и тяжело посмотрел на меня, когда я, стараясь выглядеть как можно бодрее, вошел в комнату.
– Отец Григорий, может помощь моя требуется? Работу какую, может, нужно сделать?
Дуняша, убирающая со стола остатки чаепития, зыркнула в мою сторону раздраженным взглядом. Тётке явно не понравилось предложение о помощи, она приняла его на личный счет. Типа, кто-то усомнился, что у нее хватит сил у ума справиться со столь простой задачей, как уборка со стола чашек и тарелок.
Распутин смотрел на меня молча около минуты. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Не злым, нет, но… проникающим куда-то глубоко внутрь моей персоны, словно он пытался разглядеть там что-то, известное только ему. Гришка наверняка заметил и кровь на моем лице, и испачканную одежду, и взъерошенный вид.
– А, вернулся, Иван… – тихо, почти шепотом сказал он. Голос его звучал хрипло и устало. Потом снова помолчал, глядя куда-то сквозь меня, и добавил с глубоким вздохом: – Тяжело с людьми, Ваня… Ох, тяжело.
Я замер, не зная, как реагировать. На разговоры по душам расчета не было.
Распутин перевел взгляд с моей физиономии на окно, и в его глазах мелькнула бесконечная обречённость, смешанная с чем-то еще – то ли со знанием из разряда «мы все умрем», то ли с вселенской скорбью.
– Каждый со своей бедою идёт, со своей болью, со своей гнильцой внутри… – продолжал Гришка тихим, ровным голосом. – Думают, я им всем помогу, все грехи отмолю, а сами палец о палец ударить не хотят, чтобы душу свою хоть малость очистить. Просят, требуют… А давать – не умеют. Ни любви, ни прощения.
Он снова вздохнул, потер ладонью лоб, словно стирая невидимую грязь, или пытаясь привести мысли в порядок.
– Я вот помню… еще мальцом был в Покровском… Мать померла рано. Отец… хороший мужик был, работящий, да только слабый к рюмке оказался. Запил горькую после смерти матушки. Пил, пока все хозяйство не спустил, все, что от дедов нам осталось… Чуть по миру не пошли. Натерпелся я тогда…
Он замолчал, снова уставившись в окно, на серые питерские крыши под хмурым небом. Я стоял, не шевелясь. Очевидно, будет еще продолжение. Даже Дуняша с чашками в руках выскользнула из комнаты настолько тихо, что ее ухода не заметили ни я, ни Распутин.
– И злоба людская… Ох, насмотрелся я ее с самого детства. – Снова заговорил он. – Зависть черная, клевета… Чуть поднимешься из грязи – так и норовят обратно втоптать, камнями закидать, грязью облить. Сильный ты, али слабый – все одно им. Лишь бы куснуть побольнее, унизить.
Гришка вдруг резко повернул голову и вперился в меня своим пронзительным взглядом, от которого, честное слово, реально становится не по себе.
– Ты вот… тоже, видать, хлебнул этого лиха? По глазам вижу – битый. Не телом только, так душой.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок от слов. Этот человек замечает гораздо больше, чем показывает. Или делает вид, что замечает…
Я не знал, что сказать, а потому лишь неопределенно кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение:
– Бывало, отец Григорий… Всякое бывало.
Он хмыкнул, но взгляд его чуть смягчился, словно Гришка увидел во мне нечто знакомое, понятное ему. Узнал родственную душу, битую жизнью, возможно.
– Ну, иди… Отдыхай. – Распутин махнул рукой. – Силы береги, Ванька. Они тебе еще понадобятся. Ох, понадобятся…
Я кивнул и направился к выходу из комнаты. При этом, чувствовал его тяжелый взгляд спиной, пока не переступил порог.
И что это за разговоры, интересно мне? Слова Распутина были похожи и на исповедь и на проверку одновременно. Он приоткрыл свою человеческую сторону, свою боль и усталость, и одновременно – прощупывал меня, смотрел мою реакцию.