Сердце пропустило удар, затем два, затем, кажется, решило вообще взять тайм-аут.
– Здравствуй, Лизонька, – голос «Соколова» был мягким, отеческим. И от этой отеческой мягкости у меня волоски на загривке встали дыбом.
Он поцеловал племянницу в щеку и только потом обратил на меня свой взгляд. Спокойный. Почти безразличный. Без
– А это, я так понимаю, твой знакомый?
– Да, дядюшка! – вспыхнула Лиза, и ее смущение почему-то кольнуло меня. Стесняется, что ли? Обидно… – Это… это Иван. Мы случайно встретились. Просто гуляем.
«Соколов» протянул мне руку. Джентльмен, черт его подери.
– Александр Павлович. Очень приятно.
Я машинально пожал его крепкую, сухую ладонь. По спине бежал ледяной пот, ручейками стекая куда-то вниз. Он делал вид, что видит меня впервые. Абсолютно. Безупречно. Но я-то его помнил. Прекрасно помнил.
И рынок помнил, и как он меня тогда вербовал, и его тихий, но веский голос, сулящий неприятности, и здание Охранки.
Конечно, «Соколов» сейчас разыгрывает перед племянницей спектакль. Он тоже все помнит. Я не сомневался в этом.
Я посмотрел на Лизу, на ее чистую, доверчивую улыбку, и понял – одно его слово, один намек на мое прошлое, на то, кто я есть на самом деле, и этот хрупкий, едва зародившийся росток симпатии, этот совершенно
– Мне… мне пора, – выдавил я, отступая на шаг назад, – Дела… неотложные. Ужасно неотложные. Был очень рад… э-э… познакомиться, Александр Павлович. И вас увидеть, Лиза. До свидания.
Не дожидаясь ответа, я круто развернулся и почти бегом бросился прочь, оставляя за спиной удивленную Лизу и «Соколова», с лица которого, как мне показалось, так и не сошла едва заметная, абсолютно всезнающая усмешка.
Попытка разобраться с ломбардом провалилась, не успев толком начаться. Теперь к моим многочисленным проблемам – купец, Юсупов, Распутин, Дуняша, – добавилась еще одна, возможно, самая опасная. Я не просто попал в поле зрения Охранки, я оказался связан с племянницей одного из ее сотрудников. Отличный расклад. Просто великолепный.
Вечером того же дня, когда я, подавленный, разбитый и с ощущением, что весь мир рушится мне на голову, вернулся в квартиру на Английском проспекте, меня настигло напоминание от Юсупова. Как финальный штрих к портрету полного фиаско.
Неприметный человек в котелке, возникший из ниоткуда у дверей подъезда, молча сунул мне в руку сложенную записку и тут же растворился в вечерних сумерках, как плохой призрак. В записке, написанной изящным, бисерным почерком на плотной бумаге с водяными знаками (умеют же, черти, стиль держать!), было всего два слова: «Завтра. Жду».
Завтра. А доложить мне было нечего. Абсолютно. Паника ледяными тисками сдавила горло, на этот раз не только юного Ваньки, но и меня самого.
Эту ночь я снова почти не спал. Мысли метались, как обезумевшие птицы в клетке. Чувствовал себя загнанным в угол зверем. Идиотство какое-то, честное слово.
Стены моей крохотной каморки словно сжимались, давили, лишая воздуха. Единственный реальный шанс – ломбардная квитанция, все еще лежавшая в кармане, – казалась одновременно и спасательным кругом, и билетом на эшафот. Потому что свою единственную более-менее удачную попытку попасть в ломбард я бездарно просрал из-за увлечённости Лизой. Понесло меня, придурка, гулять с ней по улицам. Так еще теперь господин «Соколов» снова нарисовался. Уверен, он вряд ли безумно обрадовался нашему с Лизой знакомству.
И как быть? Получится ли снова проскочить мимо следящего за мной детины – не знаю. Я как только вернулся, выглянул в окно и увидел его, торчащего возле угла соседнего дома. Видимо, действительно, когда уходил, Матвей отлучался. Может, человеку «по-маленькому» захотелось. Черт его знает.
В любом случае мне нужен был прорыв. Срочно. Немедленно. Иначе завтрашний день мог стать для меня не просто последним в этом времени, а вообще последним. Вот такой вот конец истории. Великолепно. Просто великолепно.
Ночь, как и ожидалось, почти не принесла забвения, зато с лихвой компенсировала его свежей порцией кошмаров. Сон был поверхностным, тревожным, а короткие провалы в бессознательное лишь подсовывали новые, дивные сюжеты.
Почему-то это снова был Распутин, грозящий пальцем и бубнящий голосом Прошки: «Не согрешишь – не покаешься… хрен тебе, а не царские цацки!». Только теперь он нарядился в женское платье, судя по богатым украшениям и отделке, принадлежащее императрице. Рядом с ним прыгала счастливая Дуняша. Она корчила рожи и показывала мне средний палец. Прямо напасть какая-то.
Просыпался раз двадцать за ночь, мокрый от пота.
В итоге, когда утром выполз из своего чулана, чувствовал себя целиком и полностью разбитым.
Дуняша уже не спала. Конечно же. Эта вообще вскакивает ни свет, ни заря. Чего не спится человеку, не пойму.
Фурия явно пребывала не в духе. Я удостоился лишь её короткого, колючего взгляда.