Нет, подумал Валентин, я, как бригадир, не могу такого позволить, может искалечить человека. А Виктор уже нес паяльную лампу, из которой вырывался синий огонь. Поляков поднял руку, показывая, что не надо, глуши, мол, и сказал:
- Ведь правильно было задумано накрыть палаткой и установить печь! К утру все оттает. Так надо и сделать. Опытные же люди советовали, палатку выдали, и печку Гриша Фоменко за ночь соорудил.
Ловко и споро расчищали они снег на месте будущей палатки. Через пару часов среди чуть поредевшей чащи уже стоял небольшой брезентовый шатер. Скоро напарники установили в нем печку на стальном поддоне рядом с оголенными пнями и торчащими из земли камнями. Сильные ветры еще осенью унесли все листья, а черные камни укрывали корни и еще сильнее прижимали своей тяжестью оставшуюся мелкую гальку.
- Вот и пускай топится. Ночь длинная. Завтра утром, после выхода на связь с геологической экспедицией, отправимся домой по знакомому следу. Хотя, наверно, его уже завалило свежим снегом, но у нас есть ориентиры, так что больших хлопот не предвидится.
- Ладно, завтра дорубим остатки. Пока я с рацией буду заниматься, ты эти дела поделаешь, торопиться некуда. Спеши - не спеши, а нам еще два перевала проскочить надо, а какая там погода - неизвестно.
В окошко балка Валентин видел, как с охапкой дров Виктор влез в маленькое отверстие входа палатки. Из трубы стали вырываться дым и снопы искр. Ему хотелось сказать Виктору, что хватит коптить белый свет. Уже остыло желание ради какой-то бляшки от ремня и куска железа, похожего на саблю, тут задерживаться. Надо бы свернуть палатку, дорубить дрова, сложить их в неотапливаемом месте балка ровными рядами. Пора покидать это невезучее место, где только что были прокуроры с собаками да оглушал рев от вращения лопастей вертолета, хотя желание ехать домой тоже постепенно отпадало. Беспокоила встреча с Савченко и Николаенко, то, как они расценят показания Валентина. Он сам, очевидно, наговорил лишнего этим криминалистам. Еще и фотографировался! Достал из вещмешка газетный сверток. Развернул. Там была целая пачка цветных и черно-белых снимков, все очень четкой видимости, как будто в какой-то районной фотолаборатории заказ исполняли. «А ведь могут и в тайге, в мороз и ветер, без солнечных лучей, при постоянных туманах такие фотки делать, - подумал Валентин, - вот где нашего брата за грош с полтиной покупают. И зачем я согласился сниматься - сам себе ответить не могу. Как нечистая сила в объектив тянула! Да, хитрец этот Михаил Михайлович! Все смешком да шутками-прибаутками. Держи топор, я, мол, примериться хочу, а сам в это время беззвучно из-за балка раз - и сфотографировал. А вот это - с проклятой фарфоровой посудиной. Зачем я около нее присел? А тут - с этой старой берданкой застыл, как часовой в почетном карауле, а мне сейчас даже непонятно, где я с ней стоял. Михаил Михайлович меня об этом и не просил, а фотография есть. Вот я с высоко поднятыми руками на фоне того дерева, откуда череп сняли, вроде пытаюсь на него взобраться. Зачем мне это было нужно? А вот коллективный снимок, вроде как на память, и я, улыбающийся, со всеми криминалистами, стою прямо в центре рядом с прокурором, даже Виктора на снимках нет, ну башка, ничего не варит. Конечно, правильно говорит Бирюков, что не только показания с меня взяли, но и на фото все зафиксировали. Он ведь станет говорить: признавайтесь, как оно было, все дословно рассказывайте, нам все Валентин рассказал, какой хороший мужик с горного участка, как он нам помог вас в воровстве золота уличить! Вот как на деле получается! Вот что значит следователю довериться! А я рассчитывал поговорить с ним по душам, беседовал с таким желанием ведь в тайге часто не хватает, с кем потолковать, кого послушать, а тем более в бульдозере, где с машиной один на один. Часами в одиночку ездишь, скучаешь по разговору - и вот нашлись собеседники надолго. Но эту особенность, потребность человека просто выговориться криминалисты использовали в своих интересах, наверно, заранее приготовились, как нашего брата взять. А какие душевные проводы у вертолета были, даже стаканы с шампанским поднесли! Какой трогательный тост Михаил Михайлович говорил! Взял меня под руку, и мы вместе ходили у всех на глазах. Я ему до сих пор верю. Какой же я доверчивый человек! За это меня жена часто чихвостила: неужели, говорит, в танковые академии таких говорунов доверчивых специально подбирают?
