- Да, это я селедку ел, когда писал. Ну, не хочешь, не бери, я сам потом, как начну отдельно жить, его прочту.
- Лет в сорок? Тогда оно уже не актуально будет.
- Ладно, уже идти пора. Коробок продашь?
- Да без бэ.
- Только у меня семьсот тенге только. Насыпь на эту сумму.
- Блин, это как будто сигаретами поштучно торговать. Ладно, хрен с тобой, давай свой семихат, держи полный коробок. Вот, с горочкой насыпаю, как незаурядному поэту. Маме привет.
Без пятнадцати семь мы уже подходили к кафе, воспевающем в своем названии красивое казахское женское имя, и я набрал Айгулю:
- Привет, мы уже к кафе подходим.
- Да, мы с племянником скоро будем. Там вход свободный всем желающим, смело заходите, я минут через двадцать буду.
Я открыл дверь и окунулся в мир провинциальной поэзии.
Свет был приглушен, человек тридцать, разбитые на небольшие кучки, о чем-то негромко переговаривались. Я заметил Рустема в компании таких же омега-студентов, будто бы прячущихся здесь от невзгод реального мира и его грубых обитателей. У дальней стены несколько столов были составлены в одну линию, и на них, на что я сразу обратил внимание, стояло нехитрое угощение: всякая мерзость типа лимонада, заварных пирожных и тому подобных лакомств для радужных пони. Ни пива, ни мяса. Я, конечно, и не стал бы пить при Айгуле, но само меню говорило о многом. Хотя с другой стороны, конечно, меня хорошенько перло, и потому сладкое было к месту. Я уверенной походкой, громко бросив на ходу пару слов Рустему и показав тем самым, мол, я свой, из тусовки, подошел к столу и налил в одноразовый стаканчик лимонада, а потом выбрал пирожное посимпатичнее и кусок кекса, ловко схватил то и другое и отошел к стене, дабы чего доброго не подумали, что я пришел сюда пожрать. Ермек, плетущийся за мной, как собачка, и явно чувствующий себя не в своей тарелке, сделал то же самое и встал рядом со мной. На нас кое-кто косился, но пофиг. Кекс был слегка заветренный, а пирожное ничего себе, так что минут через десять можно будет повторить.
В другом конце зала на импровизированной сцене из составленных вместе ящиков, покрытых ковром, среднего роста толстячок лет сорока возился с китайским микрофоном, шумно сопел в него, бил ногтем и периодически произносил: «Раз, раз»,- но все эти процедуры никак не влияли на качество звука: тот был все так же хренов, со всякими хрипами и свистами, как будто микрофон был тяжело болен.
Я потолкался среди собравшихся, слушая разговоры. Говорили о всяком: двое братьев по рахиту (один очкарик, второй просто с лоховским лицом) обсуждали неведомого мне Оксимирона, склоняясь к мысли, что Бродский все же немного техничнее; девушка с проколотым в нескольких местах лицом рассказывала каким-то говнарям в кожанках про осознанные сновидения и как она пишет тексты во сне (я присмотрелся внимательно: вроде не накуренная); прилично одетая парочка средних лет, пугливо оглядываясь, чтобы никто их не услышал и не поднял на смех, обсуждала последний выпуск «Уральских пельменей».
Через пятнадцать минут подошла Айгуля в сопровождении тощего высокого паренька, у которого на шее - ха-ха! - был изящно намотан педиковский шарф. Айгуля была в красном платье свободного кроя, и такая она была в нем красивая, что все собравшиеся, невзирая на пол, принялись на нее таращиться.
- Привет, любимая! Ух ты, какое платье, - я хотел чмокнуть ее в губы, но она успела отвернуться и подставить щеку: одно из инстинктивных бабских движений.
- Привет, привет. Здравствуйте, - церемонно обратилась она к Ермеку, и я чуть не заржал, вспомнив, что в последний раз она видела его в переходе. Все-таки приличная одежда меняет человека.
- Здрасьте,- как-то неуверенно ответил Ермек. Вообще он, будучи заметно старше любого из собравшихся, заметно робел. Ничего, пусть обтесывается, может, понравится в приличном обществе больше, чем во времянке у Куаныша в компании с десятком пахнущих экзистенциальной тоской бомжей.
- Это мой племянник, Дармен, - представила она спутника.
- Салем, Дармен. Отличный шарф, уверен, друзьям нравится.
Айгуля метнула в меня гневный взгляд. Ничего, вот прочту свое стихотворение, посмотрим, что будет. Не исключено, что все решится сегодня: она, очарованная моей лирой, простит меня, и не надо будет возиться с Ермеком. Пока я решил ничего не говорить, пусть будет сюрприз.
Мы успели минут пять поболтать о том, о сем, а потом началось действо.
Возившийся с микрофоном пузан, про которого Айгуля мне рассказала, что это главный организатор и идейный вдохновитель сегодняшней вакханалии, небезызвестный в городе поэт Валентин Зверев, автор сборника «Страсти цвет». Этот сборник будет раздаваться всем выступающим в качестве приза: щедрость, связанная с не оправдавшимися надеждами автора втюхать его за живые деньги хоть кому-то.
