– Мои рофифели тофе фитают, фто Яков Севгеевич мог найти кофо полуфе. Надоело нагибаться к этой котяве, когда он пвофит меня фто-то пофтовить, – ответил ему второй. Ваня едва разобрал слова, потому что ученик страшно шепелявил.
– Как думаешь, что будет, если подлить ему в молоко валерьянки?
– Не фнаю. Мофет, он перефтанет нудеть про зелья от профтуды и наусит нас вафить фто-нибудь вефёлое?
Ваня крепко сжал кулаки. Он никогда прежде не слышал, чтобы хоть кто-то в подобном духе говорил об учителях, тем более об Андрее Петровиче. А ещё никогда прежде ни с кем не дрался.
– Как думаешь, – продолжали эти двое, – если дёрнуть его за хвост, ему будет больно?
– Не фнаю. Давай попвобуем. Найдём какой-нибудь тёмный ковидов и…
– Не смейте так говорить! – крикнул Ваня и выпрыгнул из-за куста. Мальчик трясся от злости, и последняя их фраза переполнила чашу его терпения.
– А ты у нас кто такой? – спросил его рыжеволосый мальчуган, своей фигурой напоминавший швабру, настолько он был длинный и худощавый.
– Не смейте так говорить про Андрея Петровича!
– А что же ты, его защитник?
– У наф тут любитель кофек, – присоединился к нему толстячок с чёрными волосами.
– Фуу, кошатник. Не надоело ещё его шерсть повсюду убира…
Последнюю фразу лицеист не договорил, потому что Ваня бросился на него с кулаками. Мальчик колотил грубияна и цеплялся за волосы. Шепелявый, как ни пытался, не смог его оттащить. Ваня бы точно вырвал ему хотя бы клок волос, если бы в этот момент за их спиной не прогремел голос:
– Это что здесь происходит?
Ване не нужно было даже оборачиваться, чтобы догадаться, кто говорит. Это был строгий голос Андрея Петровича. Державшие Ваню мальчики, как по команде, тут же его отпустили и выпрямились.
– Этот сумасшедший напал на нас из-за кустов.
– Что? – удивился Андрей Петрович.
– Мы пвифли на увок пованьше, ничего не твогали. А он вдвуг выскофил на нас и пвинялся ковотить.
– Иван, это правда?
– Да, но…
– Ты напал на них из-за кустов?
– Да, но…
– Они угрожали тебе?
– Нет, но…
– Ступай за мной!
Ваня бросил свирепый взгляд на мальчиков, один из которых показал ему язык.
– Потрудись объясниться! – потребовал Андрей Петрович, когда они завернули за угол.
– Эти двое говорили про вас гадости! – выпалил он.
Мальчик ждал, что Андрей Петрович похвалит его. Вместо этого тот лишь разочарованно помотал головой.
– То есть ты считаешь, что, если тебе не нравятся чьи-то слова, нужно размахивать кулаками? – голос Андрея Петровича был тихим, но каждое слово въедалось Ване в подкорку.
– Но ведь они говорили про вас…
– И что? Думаешь, за всё время, что я… в таком виде, я ни разу не слышал про себя ничего плохого? Не то что ученики, есть пара учителей, которые также были не рады меня здесь видеть. Как думаешь, даже если бы я был в человеческом обличье, бросился бы на них с кулаками?
– Нет, но…
– И это не учитывая тот факт, в каком положении ты здесь находишься. Разве забыл, как мы с Мари просили тебя вести себя тише воды, ниже травы?
– Да, но…
– Ты хоть понимаешь, что своим поступком подставил не только себя? Ты прекрасно знаешь, что в этом лицее учатся дети самых влиятельных волшебников страны. А что будет, если эти двое расскажут своим родителям, что какой-то мальчишка из слуг бросился на них с кулаками? А что, если начнётся разбирательство? Знаешь, какие последствия могут быть для меня и Мари? Ты хоть представляешь, каких усилий нам стоило получить эту работу? Не говоря уже о том, как за это может достаться Якову Сергеевичу!
Ваня молчал, виновато опустив голову. У него даже выступили слёзы, которые он быстро смахнул.
– Я изначально был против всей этой затеи… Я говорил Мари, что это очень опасно, но она не слушала меня. Это её желание… Я очень в тебе разочарован, Ваня.
Договорив, Андрей Петрович вернулся в Оранжерею, а Ваня остался на улице. Ему вдруг вспомнился случай с мольбертом Софьи Васильевны, и он подумал о том, что опять подвёл близкого человека.
В этот день мальчик прибирался в лицее до позднего вечера и пропустил вечернее занятие с мадам Барено и Андреем Петровичем. Но решил, что после сегодняшнего они не просто не захотят его учить, но и вообще задумаются, стоит ли его здесь оставлять. Часы пробили восемь вечера, и сам лицей даже приоткрыл дверь в коридор, как бы намекая, что Ване пора домой, но тот даже не думал уходить.
Когда Ваня в десятый раз протёр со стола мадам Барено несуществующую пыль, она сама появилась на пороге. По её лицу Ваня понял, что у них с супругом был неприятный разговор. Из-за него. Ваня инстинктивно вжался.
– Д’гака? – удивилась она. – Ты ‘гешил, что это лучший способ высказать свою точку з’гения?
Ваня виновато качнул головой.
– Я так больше не буду.
– А больше и не надо.
– Вы откажетесь от меня? Вернёте меня в приют? – Ваня не возмущался. Просто хотел узнать, что с ним дальше будет. Ноги вдруг подкосились, и мальчик сполз на пол возле учительского стола.
