Гертц писал в 1907 году в «Культуре» после выхода повести отдельным изданием: «Если верить в то, что может сделать печатное слово, то от повести Корчака можно ожидать многого. В первой части книги господин Корчак задел самую опасную рану, от которой страдает наш общественный организм: это воспитание».
Повесть «Дитя салона» привлекала к себе такой интерес по двум причинам. Рассказы, из которых она состояла, были написаны в форме живой откровенной исповеди, и невольно у читателя возникал вопрос: «Уж не обо мне ли тут пишет Корчак?» Это во-первых. А во-вторых, Корчак менял представление об обществе, показывая на ярком примере своего детства картину воспитания в мещанских семьях.
Лучший польский критик того времени Станислав Бжозовский напишет о восприятии Корчака как художника: «Воспитание может сыграть ту же роль, что и революция...»
В повести «Дитя салона» читатель пытался увидеть автобиографию Януша Корчака. Истина же в том, что повесть Корчака — это не записи конкретных автобиографических фактов, но это, несомненно, пережитые им события, только прошедшие через писательское воображение, творчески им переработанные, художественно обобщенные. По каким-то авторским соображениям многие интересные эпизоды в повесть не вошли, не нашли художественного развития, но о них надо помнить, с них-то иногда начинается биография писателя. Повесть «Дитя салона» воспринимается как дневник, которому предшествовало накопление живых впечатлений детства.
Это зоркие наблюдения социолога. Корчак показывает мещанские нравы, полные лицемерия и ханжества, высмеивает ложь и показное милосердие, лживое человеколюбие.
Сами собой напрашивались выводы, что жить так дальше нельзя. Они вытекали из содержания повести. Сам автор ничего об этом не говорил.
Бжозовский написал о повести от имени всего поколения:
«Это, собственно, история всех нас, чья юность прошла в Варшаве последних 15 лет. Мои недоброй памяти „Круговороты“, отрывки из Личинского являются в какой-то степени страницами этой невеселой книги. Одна была тема: осознанная жалкая безнадежность собственного существования в условиях современной общественной действительности.
В эту пору жизни Корчак грезил о самаритянском милосердии, чтобы врачевать все наши раны и утолять все печали и муки. Его душа обрела способность слышать наши боли.
Именно тогда он стал сатириком. Ничего не было проще, как посмотреть на мир и людей, на события критически. Надо только увидеть все глазами сострадания. На его поверхности обозначится сразу все самое шутовски смешное. Отчаяние делает неуместным пафос. Форма самоиронии опасна для существования ничтожеств. Психологический анализ обнаружил бы много родственного у Сорена Кьеркегора и Оскара Уайльда. Для доморощенных психологов загадка гегелевской диалектики — переход количества в качество. Существует неразрывная связь между точностью, статичностью рисунка и состоянием души художника: его отчаянием, печалью, безнадежностью. Тот видит все ясно, прямо, снаружи, кто внутренними глазами смотрит на мир. В минуту самоубийства мир кажется карикатурным».
Януш Корчак умел дать точный диагноз общественной жизни: неправильное воспитание.
Следует ли из этого, что Корчак был умнее многих педагогов своего времени?
Компетентность и гениальность — не одно и то же. Несомненно, творческое воображение Корчака было богаче, и oн мог осмыслить со всей полнотой состояние общества.
Однако повесть Корчака не все встретили положительно. В 1907 году Ян Лорентович писал в журнале «Литература и штука» («Литература и искусство»):
