«Художественный „юдимизм“[12] постепенно переходит у Корчака в массовый, митинговой дидактизм. Этот общественный запал причинил книге много вреда, испортил композицию, собрал в одно много лишних эпизодов, смешал краски и тона. Дитя салона под влиянием житейской лжи должно было сбросить с себя покров лицемерия и слабости, однако растрачивает себя в ненужных стонах и тоскливых мечтах, иногда в бессильных и слабых протестах, только обещающих действие».
Своим острым содержанием повесть вызвала самые разноречивые толки, иногда такие противоположные, что читателю трудно было в них разобраться. У него было свое мнение. Полемика ему не мешала. Ясно было одно: в литературу пришел интересный писатель. «Дитя салона» принесло Корчаку широкую известность. О повести заговорили. Ее переводили на другие языки.
С этого момента творчество Януша Корчака стало быстро развиваться, ориентируясь на самую актуальную и общественно важную проблему — проблему ребенка, его воспитания.
В глубине ночи горят, перемигиваются огни, редкой цепочкой убегают вдаль, тускнеют, уменьшаются, превращаясь в точки, а над ними в серой пустоте загораются облака, охватывая полнеба и надвигаясь на вагоны. Поезд остановится, протянет свое «Не у-ны-вай!» и отправится дальше.
Три недели Корчак добирался из Маньчжурии в Варшаву в солдатской теплушке товарняка, отказавшись от места в офицерском вагоне. После митинга в Харбине он стал избегать офицерского общества.
Варшава встретила его баррикадами. Он долго добирался с Восточного вокзала до своего Повисля, где его ждали мать и сестра. То и дело приходилось останавливаться и обходить улицы, где шли бои. Теперь мать глядела на него своими большими грустными глазами, почти утратившими живой блеск. Исхудавшая, бледная, как мрамор, испуганно глядела на брата сестра Анна.
— Мама! Это я! — шептал Генрик, целуя ей холодную руку.
Мать не отвечала. Она видела его отчаяние и радость, слышала и понимала его, но какая-то мертвящая, холодная сила сковала все ее существо. Он своим дыханием отогревал ей лицо, руки, вызывал в ней ответную жизнь, но она еще долго не могла прийти в себя. Самому Корчаку нужен был покой. Ноги его подкашивались, в голове творилась кутерьма. Ему неотступно виделись красные цепочки огней, убегавшие в снежные поля. Со всеми подробностями вспоминались страшные события: и как горели китайские фанзы, и как спасали раненых и детей, увозили их из-под огня.
Еще не брезжил рассвет, а он уже просыпался и выходил на крыльцо. Привык жить по восточному времени. Вьюга стихла, выстрелы прекратились. Дымилась поземка, дымились высокие, наметенные за ночь сугробы, да изредка из холодной, глухо воющей и еще не прояснившейся серой мглы проносился с пронзительным свистом ледяной ветер. Дома было холодно. Топить было нечем. Семья жила в жалкой лачуге. Пришлось переехать вместе с матерью и сестрой на окраину Варшавы в скромный больничный домик. Там в 1906 году Корчак начал работать в детской городской больнице. Домой приходил поздно, чуть не к вечернему чаю.
Цецилия болела, но тревога за судьбу сына была сильнее, чем ее собственная хворь. Терзала мысль о том, что другие счастливы, а сын так и не обзавелся семьей, а в мечтах она уже видела себя в окружении внучат.
Жить для себя — это жить для детей. Цецилия любила себя в своих детях, но при всех ее достоинствах она не умела жить, и в этом Корчак давно убедился. А он любил ее по-сыновьи нежно и преданно.
Если б все начиналось с «если бы», то никогда ничего бы не было. Когда-то он увидел эту «бескрылую птицу» — сильную мечту и слабую волю — и возненавидел ее. В чем состоит моральный смысл мечты? Корчак задумал написать повесть «Слава», где мечта ребенка дает возможность предвидеть его будущее.
А Цецилия сожалела, что прежнего Генрика уже нет. Иногда его вызывали ночью, и он шел, чтобы немедленно оказать больному первую помощь, не спрашивая даже, далеко ли он живет, в подвале или на чердаке. Корчак бесплатно лечил детей варшавской бедноты.
