Где бы Корчак ни появлялся, его окружали маленькие уличные бродяги. Есть только одно средство от зла — это опека и воспитание. Кто вызывает к себе любовь, тот сильнее того, кто внушает страх. Он часто бывал там, где собирались беспризорные дети. Любимым пристанищем преступников и бродяг в Варшаве было Старе Място. Сначала Генрик ходил туда, чтобы собрать материал для книги, а потом привык к детям. Они ежедневно поджидали его там. Он опекал их и учил. Тогда он и сам не догадывался о своем настоящем призвании. «Опасный маньяк» — отзывались о нем коллеги и доносили на него в полицию.
Однажды, возвращаясь с дежурства, Корчак увидел офицера, поджидавшего, как видно, его. Тот вел себя странно: читал газету, держа ее на порядочном расстоянии от глаз, и озирался по сторонам, точно высматривал кого-то.
«Нет, — подумал Корчак, — так читают только пожилые люди, у которых слабое зрение. Такие в полиции не служат».
Военных он не терпел, и появление офицера рассердило его. Кто такой? Зачем? Но тотчас же вспомнил: «Врач генерала Гильченко».
Нисколько не сомневаясь, что это Корчак, офицер, подойдя, все же спросил:
— Вы доктор Корчак?
— Дa, — подтвердил Корчак. — Врач Генрик Иосифович Гольдшмит. Чем могу служить?
Офицер подал ему конверт. Гильченко приглашал Корчака к себе. У генерала тяжело болела дочь.
Привычный запах лекарств, опущенные на окнах и дверях портьеры, лампады у образов, и этот генерал, глубокомысленно молчащий и не сводящий с него усталых глаз. Таким он запомнился Корчаку.
Генерал глядел на Корчака и готовился выслушать все, что скажет опытный врач-педиатр, но тот молчал.
— Есть ли какая надежда? — спросил наконец он его.
— Надейтесь на бога. Сказать вам пока ничего не могу, ваше высокоблагородие. Состояние тяжелое, нужно длительное лечение.
Самообладание не покидало генерала, но Корчак уловил в его голосе отчаяние и мольбу:
— Спасите мою дочь, доктор.
— Врач — не бог, — тихо заметил Корчак. — Но я попробую. Это долг врача.
Эти слова прозвучали как избавление. Генеральша ответила ему слабой, трогательной улыбкой. Впалые, бледные щеки ее окрасились горячечным огнем.
Осмотрев еще раз пациентку, Корчак неодобрительно качнул головой и требовательно шепнул генеральше:
— Оставьте больную. Вы себя губите.
Давно прошла ночь, в доме поднялась обычная возня. Прислуга торопилась с уборкой комнат. Корчака одолевала дремота. Он сидел на диване в большой гостиной, прогоняя сон за чашкой крепкого кофе. Генеральша прикрикнула на прислугу, чтобы тише закрывали дверь. А доктор все не уходил. Каждый раз, очнувшись от забытья, больная звала его.
Лечение было одобрено консилиумом. Малышка заметно поправлялась.
У Корчака теперь было много богатых пациентов. Он, несмотря на молодость, становился известным врачом с богатой практикой. Жизнь улыбалась ему. Врачебная карьера обещала будущность. Было непонятно только, почему он много времени проводил с беспризорными мальчишками, появлялся на баррикадах и перевязывал раненых. За ним установилась полицейская слежка, а вскоре ему пришлось покинуть Польшу.
Он давно уже собирался за границу, чтобы пройти там практику у известных врачей Европы, но для этого нужны были деньги. Пришлось махнуть рукой на все материальные нужды и уехать в Берлин, чтобы устроиться там в детскую клинику. Но из дома стали приходить тревожные письма, и Корчак через год вернулся в Варшаву к матери.
Была весна. Природа, пробуждаясь, вносила в усталую душу радость обновления, и Генрик весело выставлял зимние рамы. Повеяло чем-то давним, из детства.
Отовсюду поступали письма и предложения. Корчака приглашали лучшие клиники Парижа и Лондона. Несколько лет Корчак проведет за границей.
Еще в 1907 году, когда он уже был за границей, известный журнал «Пшеглёнд Сполэчны» («Общественное обозрение») напечатал «Школу жизни» Корчака — фантастическую повесть о школьной реформе. Эта школа служила всему человечеству. В действительности такая школа возможна только в условиях глубоких социальных перемен во всем мире. Школа была народной, свободной, трудовой. Она обучала детей труду на пользу общества. Повесть рассказывала о воспитании трудом.
Впервые вопрос о трудовом воспитании философски осмыслил Станислав Бжозовский. Вероятно, его произведения и оказали влияние на концепцию повести Корчака. Труд был мудрой библейской заповедью. Он учил жить, воспитывал характер.
«Работа — это священная мистерия, она — синоним самой жизни. Самая большая награда в жизни человека — это сам труд»,
— утверждал Корчак. И это была правда. Нереально только выглядела жизнь так называемых «народных домов» и «дешевых столовых» в экзотических садах. Их заимствовал Корчак у английского социалиста-утописта Роберта Оуэна.
Самоуправление в школе тоже считали утопией. Молодой врач Генрик Гольдшмит живо интересовался вопросами обучения и воспитания и читал все, что писалось на эту тему, и сам собирался выступить в печати, чтобы сказать свое мнение.
