Давно Корчак так не смеялся: прочел еще раз роман французского монаха Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Его смешила эта «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом I извлекателем квинтэссенций. Книга, полная пантагрюэлизма». Так гласил длинный французский заголовок. Но что такое «пантагрюэлизм»? Это свобода человеческого духа, истина, ниспровергающая временные и условные преграды. Однако все равно большинство подчиняется стадному чувству. Куда бросит Панург своего барана, туда бросится и стадо. А ежели так, зачем же тогда глубокому, пытливому уму всегда приходится надевать шутовской колпак и маску? Ужели в таком смешном виде и можно только говорить человечеству о его заблуждениях? Корчак не находил ответа. Он уставал от вопросов. Это была нервная усталость, которая сильнее физической, потому что действовала разрушительней.
Всяческая неправда в этом неправедном мире, людские страдания, духовная отсталость, перед которой ничто материальная нищета, — все то, что он видел, слышал, понимал, все то, из чего слагалась жизнь человека и судьба общества, действовало на него неотразимо, угнетало его. Иначе и быть не могло. Как врач он слишком близко стоял к человеческим страданиям, заслонявшим от него светлые, радостные стороны жизни. Как было не задуматься над политическим насилием, над правом, разрешавшим все одним и запрещавшим все другим, над социальной несправедливостью, которая делала людей врагами? Цивилизация без справедливости — тело без души. И сколько мрачных дел, мрачных идей даст еще эта бездушная цивилизация? Разве он, врач и писатель, не в силах послужить нравственному оздоровлению общества?
Корчак случайно окажется в одной камере с Людвиком Кшивицким, крупнейшим польским педагогом и социологом, и впервые задумается об основах и принципах нового воспитания, о становлении человеческой личности. Уроки социологии не пройдут даром. Воспитание — «преображение души», но как освободить его от лжи, суеты, безнравственности, от привычных стандартов и схем, превращавших людей в серое панургово стадо? Об этом Корчак напишет книги: «Как любить детей», «Право ребенка на уважение», «Правила жизни» — о взаимоотношениях детей и взрослых, «об этике, вытекающей из анализа каждодневных ситуаций в семье и ближайшем окружении ребенка».
«Всеобъемлющий синтез ребенка — вот о чем я грезил!» — скажет Корчак. Проанализировав положение детей в семье и воспитательных учреждениях, он докажет, что контакт с отдельным ребенком, а также группой детей требует глубокого понимания их поведения, переживаний и стремлений.
В 1908 году Корчак неожиданно изменил медицине. Ему захотелось серьезно служить детям. Два раза он был в летней колонии, организованной благотворительным обществом для детей варшавской бедноты. А кто нужнее им, когда стреляют? Врач или воспитатель? Милосердия врача им было бы недостаточно без постоянной заботы воспитателя. Он и сам осознавал пробелы своего воспитания. Но что толку горевать о прошлом, когда есть настоящее? Боясь вспоминать это прошлое, на которое длинной тенью легла смерть отца, Корчак мечтал облегчить судьбу обездоленных детей. С ними он чувствовал себя свободней, в них была будущая правда. Он все больше времени уделял детям. Они сопровождали его всегда, даже на войне. Вернувшись с русско-японской войны, он все время вспоминал о маленькой китаянке из прифронтовой деревушки, где остановился его военно-полевой госпиталь. Это была четырехлетняя Юнь Янь, которая привязалась к доктору и терпеливо учила его говорить по-китайски.
Когда вода подмывает скалу, которая нависла над ущельем, то достаточно одного толчка, чтобы скала сорвалась вниз. Когда в человеке зреет чувство, которое ищет выхода наружу, то простая случайность может изменить всю его жизнь. Так произошло и с Корчаком.
Однажды его пригласили в детский приют на юбилейный вечер, посвященный памяти Марии Конопницкой, любимой писательницы польских детей. Корчак слушал, как дети бойко читают стихи Конопницкой. Худоба детей ужаснула его. Увядшие, бледные лица, под глазами синие круги. Он почувствовал себя неловко, ему вдруг стало стыдно перед детьми. Он видел, что скрывается за их улыбками: знакомая ему тоска сиротства. И надо было видеть, с какой любовью относились к нему эти дети. Внимательные глаза доктора замечали все, что было у ребенка на душе, чем он болел, о чем думал. Ему стало до боли жаль этих сирот, которые двигались по сцене, как тени, и неудобно чувствовали себя в накрахмаленных платьицах и рубашках, надетых по случаю вечера.
Заведующая прочла скучный доклад о работе приюта и сообщила о решении Варшавского общества помощи детям построить для сирот новый современный дом на улице Крахмальной, в котором будет работать коллектив лучших польских воспитателей.
