— Наш приют избавился от старого персонала, — продолжала она. — Эти люди обманывали и обворовывали детей. Теперь в приюте живется хорошо, а будет еще лучше, когда построят дом на Крохмальной. Стефания обещала нам свою помощь. Вот если б и доктор Корчак примкнул к нам...
Стефания оказалась той самой Вильчинской, которая получила образование в Бельгии и Швейцарии и, вернувшись в Польшу, стала работать в детском приюте, несмотря на протесты богатых родителей.
— Я не боюсь никакого труда, не брезгую никакой грязной работой. Мне не страшны ни осуждения родных, ни пересуды знакомых и близких, — заявила Вильчинская.
— А что я буду делать? — спросил ее Корчак.
— Подумайте сами. Я училась педагогике и психологии, а практики у меня нет. Я была бы счастлива, если б вы, доктор, согласились тоже у нас работать.
И Корчак согласился. Так он стал воспитателем в «Доме сирот». Труд, взятый им на себя, был нелегким: вернуть детям украденное детство, превратить холодный дом, называемый приютом, в родной угол.
Доктора Корчака знали и принимали в лучших домах Варшавы. И вдруг неожиданно и непонятно для всех он отказался от дальнейшей карьеры врача и ушел работать в бедный «Дом сирот», ютившийся в монастырской пристройке на улице Франтишканской. Были разные толки, но настоящей причины так никто и не узнал. Мудрость учит, а глупость судит. Подвиг молодого врача, отказавшегося от блестящей карьеры во имя сирот, обратил генеральшу Гильченко в его усердную почитательницу.
В 1912 году на Крохмальной построили красивый четырехэтажный дом. Корчака выбрали директором приюта, предоставив ему свободу действий. Тут и пришла на помощь умному и энергичному врачу воспитательница Стефания Вильчинская. Старый приют пользовался недоброй славой. Они обновили его нравственно и материально: Корчак добился от благотворительного общества большой денежной помощи. Дом на Крохмальной строили по его проекту. Корчак сам руководил строительными работами. Такой дворец для сирот никто еще не строил в Варшаве. Доктор отвел себе келью в мансарде.
Дом красивым фасадом с многочисленными окнами смотрел на дремучие улочки Старой Воли[13] с плачущими ивами. Из широкого окна мансарды открывался вид на рабочий район. А дальше лес, поля с жаворонками в небе. Туда ходил доктор с детьми. Там по черному полю медленно двигались усталые лошади. Крестьяне в белых рубахах гнулись над своими сохами. Дети внимательно всматривались в простую рабочую жизнь народа. Корчак рассказал детям притчу о том, как смерть за мужиком ходила, а тому все помереть было некогда: весной пахал да сеял, осенью урожай собирал, а зимой к весне готовился. Плюнула смерть на него и ходить перестала. Вот и выходит, что человек живет, пока у него дело есть.
Корчак чувствовал, как спокойно становилось на душе, когда он с детьми возвращался с полей. В любую погоду, даже в самую солнечную, эти поля с ивами у дорог наводили непонятную грусть. Хотелось все время идти и размышлять. Дети тоже чувствовали нерасторжимую нравственную связь между собой и этими полями. Это было чувство родины.
Недалеко от Варшавы есть тихий уголок. Деревня не деревня, лес не лес. А называлось это место Зофьювкой. Корчак сюда привозил на летние каникулы своих воспитанников.
В то утро всходило над лесом яркое солнце. Туман быстро поднимался, а Корчак, посмотрев на небо, сказал: «К дождю». И вправду, скоро собрались густые облака, потемнело, и посыпался мелкий дождь. Дети сидели дома, читали книги и с грустью поглядывали на улицу, пережидая ненастье.
Зато на другой день, когда туман стлался по лугам, а на траве крупными каплями повисла роса, Корчак и дети собрали рюкзаки. В радостном настроении покидали они деревню, уходя в глубь леса и стараясь не сбиться с тропы, которая вела к Лысой горе.
На самом краю солнечной поляны, недалеко от реки, дети построили два шалашных городка: один — Лысая гора, другой — Любимый. В лесу были свои права и порядки. Дети знали, что птицы и звери — друзья человека, потому их надо оберегать, заботиться о них. А Янек, едва успев появиться, разрушил муравейник. За это его наказали: отправили из Лесного городка обратно в Зофьювку. Лес доверял детям, и нельзя быть неблагодарным ему.
Франек нашел разоренный муравейник и принялся крошить муравьям хлеб. Вокруг собрались ребята. Они с интересом наблюдали, как муравьишки отрывали от хлебных крошек еще более крошечные кусочки и тащили в глубь муравейника.
— А правда, что графы едят муравьев и лягушек? — спросил Юзек.
— Правда, конечно. И ты, как съешь, так графом станешь, — засмеялся Франек. Юзек только укоризненно посмотрел на него.
Вечером запылал костер, запахло дымком, хвоей. От реки веяло прохладой.
Дети уселись вокруг огня и слушали Корчака.
— Деревня, как мать, любит детей, — говорил он. — Воздух ее нежный, как поцелуй, и небо улыбается красным солнцем.
— Любят сердцем, а чем же деревня может любить? — спросил Юзек.
