Берег Вислы крутой, вода под ивами темная, как в омуте, в котором, может, и черти водятся, но мальчишки их не боятся. Только Кубусь трусит, так ни разу и не нырнул, боится темной воды.
На другой стороне ни души, лишь ивняк ходит под ветром, серебрится, переливаясь синью, словно дымится от зноя. Корчак закидывает удочку, смотрит на белый поплавок, но все же норовит наблюдать за мальчишками.
Внезапно из кустов появляется Фрелек. Он насмешливо поглядывает на собравшихся сверстников и не замечает воспитателя, стоящего с удочкой под навесом прибрежного лозняка.
— Поплывем! Ну, кто со мной? — Он по очереди толкает ногой ребят, но все остаются на песке, вглядываясь в прибрежные заросли. Над водой просвистело длинное удилище, весело заплясала в оранжевых лучах серебристая рыбка. Даже Томек замер от удивления и забыл о своих ракушках.
— Рыбу распугаем! — отозвался Франек. — Поиграем лучше в «облака».
Фрелек раздевается и зарывается в песок. Он долго смотрит в небо, похожее на валки скошенной травы, долго считает белые облака над Вислой, а потом кричит:
— Все! Загадал! Кубусь, говори теперь, сколько?
Кубусь не любит эту игру и неохотно наобум отвечает:
— Сорок.
Фрелек снова молчит.
— А теперь? — кричит он.
— Да ну тебя! Не знаю, — сердится Кубусь.
— Прыгай тогда в темный омут!
Кубусь сопротивлялся, но Фрелек был сильней и недолго возился с ним у обрыва. Достаточно было одного его приема, и Кубусь камнем шел ко дну, но тут же выныривал и показывал всем бутылку, найденную им на дне Вислы.
— Вот доказательство, у черта из лап вырвал!
Фрелек смотрел, как он слепо бил по воде длинными руками, сталкивая с места белое облако, стоявшее у берега.
— Вот каракатица, а плавать боится!
Когда Кубусь поднялся наверх, Фрелек был тут как тут:
— Сколько над нами облаков?
— Столько же, сколько в Висле.
— Назови.
— Не успел сосчитать.
— Прыгай обратно.
Такое было правило игры. Корчак не мешал детям играть. В детских играх виделось ему далекое прошлое людей, их история, род занятий и — виделось будущее.
Игра делала детей взрослыми, на глазах преображала в чиновников и подчиненных, как бы сразу сотворяла их такими, какими они станут через несколько лет — жестокими или добрыми, скупыми или щедрыми, а может, наивными и трусливыми, ленивыми или же находчивыми и смелыми, и одни будут легко в жизни преуспевать, а другие копошиться в земле, как жуки-навозники, но на таких мир держится.
У Корчака единственным девизом было творческое «не знаю». Оно не успокаивало, а побуждало к размышлению, к дальнейшим поискам — к открытию истины. Такова жизнь. И самые большие истины со временем перестанут быть истинными, устареют. И не будет конца поискам.
«Не что должно быть, а что может быть», — подытоживал Корчак свои мысли о будущем.
Чуткие мысли, точные наблюдения. Он горестно размышлял о том, как ломают характер ребенка, чтобы подчинить его чужой воле. Страх воспитывает раба. В Древнем Египте верно заметили: «Уши ученика на его спине», потому что воспитание было палочное, а воспитатели больше надсмотрщики, чем учителя. Когда это было?! А и теперь все одно и то же — наказание для послушания, чтобы защитить свое удобное спокойствие. На Руси говорят: «Наказывай сына в юности — будешь счастлив в старости». Греки видели воспитательное начало в красоте, римляне — в пользе, а современные европейцы усматривают его в страхе и в страдании. Лучше римлян никто не сказал: «Что дозволено Юпитеру — не дозволено быку». Вот где корень зла! Бык — это народ. История никогда никого не научила. Если ты, сын человеческий, не успеешь вовремя разрушить постамент, то тебя придавит тень идола.
Кубусь опять прыгает в Вислу. На этот раз он так долго барахтается в ней, что за него заступается ватага. Тогда только Фрелек отходит от берега и ложится в песок считать облака. На этот раз число сходится. Кубусь тоже успел сосчитать все белые барашки в синей глубине, пока плавал да нырял. Висла была горькая, пахла ракушками и водорослями.
Только к вечеру вода в темном омуте теплела и обретала вкус увядшего луга. Тогда и вся река темнела и туманилась, текла куда-то на север вместе с облаками, и рыбаки шли от зари, которая догорала над отраженными в водах зубцами леса.
Вот в лесу уже зашевелилось разное зверье, запели и зачирикали вечерние птицы. Над дорогой в деревню вспыхнуло и погасло желтое облачко пыли. Из него вынырнул всадник, издали похожий на большого жука. Он был на том расстоянии, когда не все различаешь, как бы ни щурил и ни напрягал ты глаза, а только то, что позволяла густевшая темнота. Этим всадником был Залевский, дворник «Дома сирот», приехавший за детьми, которые находились с Корчаком в деревне.
Корчак взглянул еще раз в опустевшее поле за Вислой, на черную, как деготь, воду, в которой плясал, отражаясь, красный огонь, и тут же смотал удочку. Мальчишки разложили на берегу костер. Они сообща чистили рыбу, бросая ее в медную кастрюлю. Костер дымился и, потрескивая, стрелял в стороны мелкими, как горох, угольками. В траве под ивами проснулись кузнечики. Пахло вкусной ухой.
