Дверь деревенской избы была закрыта на засов. Дети не хотели будить хозяев и вместе с Доктором отправлялись спать на сеновал. Ночью в сарае страшно. Луна просунет сквозь щели синие пальцы, сено сухо стреляет в лицо полевыми кузнечиками, и старая ольха, словно допотопное чудовище, чешется о крышу ветвями. Тревожно крикнет ночная птица. Ветер сломает в саду сухую ветку. Дети глубоко зарываются в сено, пропахшее лошадиными мордами. Кубусю снится нагретая солнцем лужайка, а навстречу ябеда Алька машет скакалкой. Над головой, как две бабочки, взлетают смешные косички. Кубусь хватает ее за тонкую, как палка, шею, толкая к однокашникам, игравшим в мяч. Он прижимает Альку к земле и заставляет поклясться, что не будет за ним бегать и подсматривать, чтобы ябедничать доктору Корчаку. Тогда Фрелек перестанет обзывать его девчатником и примет в свою ватагу. Кубусь вприпрыжку несется по веселой лужайке, пытаясь поймать летящий в небе мяч, заброшенный Фрелеком, и просыпается.
На рассвете Фрелек обычно вставал и залезал на крышу сарая, смотрел, как медленно проступало все кругом из глубокой темноты — от желтого песка на берегу Вислы до зубцов далекого леса, где даже днем было сумрачно. Доктор Корчак говорил, что единственным светом там было тусклое мерцание воды в глубоких следах, оставшихся от невиданных зверей на неведомых дорожках.
Ночью Фрелеку снился живой отец, от него пахло Вислой. Перед глазами плыли зеленые и желтые берега, а за бортом широко бежала пенистая вода, перемешанная с небом...
После завтрака все отправились купаться. С реки тянуло прохладой. Оглушительно трещали в траве кузнечики, в кустах тенькали синицы. Вдруг из-за Вислы донесся странный гул, гром не гром, а что-то страшное прокатилось по небу и замерло. Непривычно вздрогнула за холмами усталая земля, словно хотела с себя сбросить темные глыбы, давившие ей грудь. Кузнечики сразу замолкли, и птицы звенеть перестали, и вся природа притихла и насторожилась, словно испугавшись неведомой силы.
— Странно, — говорит детям Корчак, — такого никогда не бывало. Перед грозой кузнечики трещат как ошалелые. А почему же теперь они тревожно утихли, чего испугались, от кого попрятались?
Корчаку не хотелось верить, что начиналась война и вражеские самолеты прошивали родные просторы Польши. Дети остановились и посмотрели на край неба. Низину стягивала по горизонту желтая цепочка холмов. Нигде ни облачка. Опять что-то грузное скатилось на низину, как будто земля там перевернулась.
По Висле пробежала тяжелая зыбь. Под водой заворочалось, задвигалось темное дно, и высокая — волна, испуганно всхлипнув, ударилась о берег, метнув к ногам детей мелкие камешки с песком. Переполошились и вылетели из кустов сразу все птицы, крикливыми стаями закружились над Вислой. Пронзительным голосом простонала речная чайка, страшно загорланили в поле за рекой галки, тревожно закаркали в лесу вороны. Еще жалобней завыла во дворе хозяйская собака, забившись в угол.
Ни Корчак, ни дети не видели этого переполоха. Небо наполнил тяжелый гул моторов, и глаза детей закрылись от страха. Черные кресты на желто-коричневых крыльях на мгновение заслонили синее небо.
Гитлеровцы летели бомбить Варшаву.
Чувство обретало зрение. Корчак предвидел свою судьбу. У него выходила книга за книгой, и время проверяло на прочность слова, как будто простукивало каждое бревнышко большого дома, в котором собиралось жить. Живые рассказы о жизни детей, поселившихся в лесу вместе со своим воспитателем, становятся учебниками для многих педагогов в Польше. Никто не думал, что эпилог о путешествии к солнцу в одной из повестей Корчака окажется в действительности прологом к Химмельфартштрассе — треблинской «Улицей в небо». Только через тридцать с лишним лет этот эпилог будет читаться с такой пронзительной болью, как никакая книга о детях...
— Есть два способа писать, — говорил с глубокой убежденностью Януш Корчак. — Можно показывать людей так, как они есть, а можно и так, как их видишь. Надо передавать свой жизненный опыт и свои знания тем, которые будут после нас, надо только верить, что накопленные нами опыт и знания изменят понятие о мире и человеке.
«Не эпоха создает людей, — писал Корчак, — а люди — эпоху». Эпоха, которую он предвидел, была подготовлена людьми 20-х годов. Корчак предчувствовал 30-е годы. И есть свидетели, которые могут это подтвердить. Писательница Ганна Морткович-Ольчакова рассказывала, что больной Корчак не хотел лечиться, уверяя, что и так смерть надвигается с запада, с появлением гитлеризма. Все равно придут и убьют.
