Дети говорили про войну. Фрелек показывал свое чудо-стекло, которое стягивало с неба лучи и поджигало сухие листья. Ни у кого такого стекла нет. Когда немцы придут в Польшу, Фрелек взорвет все их пороховые склады, и они уйдут, и войны никогда не будет.
Корчак слушал, о чем говорят дети, и радовался, благо им никто не мешал. Он давно заметил, что его мальчишки уже вышли из того возраста, когда играли в «старики-разбойники», словно припоминая военную жизнь предков, которая была когда-то реальной потребностью, чтобы существовать.
Дети на глазах у Корчака как бы повторяли все формации, через которые проходило человечество в своем развитии. Игра в «прятки» перекликалась с «военной тропой», а «считалки» — с магическими заклинаниями.
Меняется возраст, меняются игры.
Мальчишки теперь играли в «прятки» с девчонками, сочиняли первые стихи. Это были «считалки», в которых они выражали свое отношение к девочкам. Считать надо было так, чтобы не просчитаться. Мальчики должны были искать, а девочки прятаться. Фрелек сочинил такую считалку:
Корчак посредничал в нравственном самообновлении характера ребенка.
— В детях многое можно изменить, принимая их такими, какие они есть, с их недостатками и пороками, — утверждал он, — надо только вырвать их у зла, защитить от житейской грязи.
Корчак направлял ребенка к внутреннему самораскаянию через осознание своего поступка. Попытки усиленного влияния на духовный облик часто приводили к противоположным результатам, потому безупречные в нравственном отношении люди воспитывали негодяев. Трагический парадокс...
Нельзя терроризировать детей постоянными нравоучениями во имя их духовного здоровья. Здесь легко закрадывается ложный нравственный принцип, отрицающий объективную ценность человеческого характера.
Читатель может согласиться с Корчаком, а может и возразить.
— Как же тогда, — спросит читатель-воспитатель, — противопоставить плохому хорошее, злу добро, если оставить ребенка на муки своего сознания и своей совести? Смотреть, «добру и злу внимая равнодушно», как сказал поэт? О нет! Осина не горит без керосина.
— Нельзя оставить его в одиночестве, — ответит Корчак.
Читатель-воспитатель с удивлением посмотрит на Корчака, только что отрицавшего принцип вмешательства. О, самомнение воспитателя! Оно-то и вызвано преувеличением собственной ответственности за детей и так же мешает становлению характера ребенка, как и грубое вмешательство в его жизнь.
— Дети — это люди, — ответит им Корчак. — А люди не одиноки в своих чувствах, и каждый ищет другого для соучастия в них, чтобы открыться ему, поделиться своими переживаниями. Дети должны доверять своему воспитателю. Это главное. А воспитатель должен знать свое ремесло, должен быть наблюдательным, добрым. Учебников по доброте нет.
— Это уже пошла поэзия, — отмахнется читатель. — Колыбельная песня, и только.
— Поэзия! — неожиданно согласится с ним Корчак. — Но поэзия не средство на сон, а поэзия как средство на пробуждение. Есть даже такая поэма — «Педагогическая». Это «Педагогическая поэма» Макаренко. Primum nоn nосеrе[18] — вспомнит он заповедь врача.
— Приглядывайся и не мешай, — постоянно советовал он Стефании Вильчинской, — потому что не заставишь живого, задиристого Фрелека быть тихим и покорным. Недоверчивый и хмурый Юзек не станет откровенным и чистосердечным. Честолюбивый и упрямый Кубусь не будет ласковым и покладистым.
— А что же будет из них? — обеспокоенно спрашивала Вильчинская.
— То, что может быть, — отвечал Корчак спокойно. — Не скажешь васильку, чтоб он стал пшеничным колосом. Мы не чудотворцы...
Драму человека, брошенного в мир, полный зла, Януш Корчак не отрывал от подлинной, исторической драмы общества.
Проблему человеческой природы рассматривал он в конкретных исторических обстоятельствах, в зависимости от постоянных устремлений конкретной человеческой личности, а потому постоянно мог оказать детям нравственную помощь — духовную поддержку, без которой нет и нравственного самообновления...
Корчак и дети возвращались с Вислы поздно. Местность не разделялась уже на поля и леса, а только на полосы света и темноты.
