У Корчака уже не было сил идти дальше. Он часто останавливался. От взрывов земля вздрагивала, как живая, а тьма делалась еще плотнее. И как ни всматривался он в кромешную тьму, нельзя было различить, что творится вокруг.
В первые минуты обстрела Корчак еще старался отдавать себе отчет в том, что происходит, а затем терял чувство реальности. И тогда казалось ему, что каменные громады домов, окружавшие его, будто тоже вдруг оживали и, хмурые, злобные, обреченные, двигались на него, грозя раздавить его вместе с детьми.
Дом напротив становился вдруг как стеклянный, и видно было все, что творилось внутри него. А стена, которую Корчак считал крепкой и мощной, была вся в пробоинах. Точно это и не стена, сложенная из кирпича и камня, а источенное червями старое дерево. Внутри дома одни дыры и пустоты, которые соединялись между собой длинными коридорами.
— Что же там случилось? — пытался осознать Корчак. И в ту же минуту, как бы в ответ, видел он, как тяжелый снаряд, попавший в другой дом, поджигал внизу склад и огонь, вылетевший из окон, стал обнимать второй и третий этажи. Огонь бежал по трещинам и пустотам, заполняя их и пожирая все, что могло служить ему пищей. Огонь, как вор, растаскивал и уничтожал добро, куда-то безвозвратно уносил его, и там, где проходил он, оставалась пустота, словно ничего никогда там и не было.
Огонь поднялся выше и вот-вот сокрушит мезонин — оторвет дому каменное ухо. И росли, увеличивались черные пустоты. Вот через стену прошла новая трещина. Оттуда сорвалось и полетело вниз несколько камней. Еще час, другой, и снаряды уничтожат город.
Оглядывается Корчак и ничего не видит. Ночь, как черная пустота, оставшаяся после пожара, заполнила улицу. И снова смотрит он на дом и снова видит, как там внутри идет неустанная и торопливая работа огня. Тонкие, пробитые снарядами каменные стенки таяли как воск, рушились, падали, заваливая все внутри.
Корчаку начинало казаться, что стена, у которой лежал он с детьми, тоже покачивалась и дрожала.
— Иди и смотри! — громко произнес он слова из «Апокалипсиса». Оглянулся — ничего не видно, прислушался — ветер воет, стреляют. Никого не было, кроме двух малышей, которых он закрывал грудью. Земля дрожала. Малыши прижимались к нему, а он к земле, как будто старались найти друг у друга защиту.
Потом Корчак начал различать что-то впереди, как сквозь темное стекло, но — что, сам не знал. Может, дымящиеся руины Варшавы? Как будто тянулась там черная дорога, и он идет с детьми по ней, а она вдруг обрывалась, точно наталкивалась на что-то, или раздвигалась в разные стороны, но все это было неясно, все терялось в кромешной тьме улицы. А совсем рядом дом кричал пустыми пробоинами, верхние этажи его осели и сейчас провалятся, словно тяжесть их была так велика, что не по силам ему было держать их. И они наконец дрогнули, закачались, отделившись от здания, с грохотом упали на дорогу. Камни, как бешеные звери, перегоняя друг друга, прыгали вниз по каменным ступеням. Обломки щебня текли вниз, как вода. По пути они наталкивались на кусты, на деревья, росшие вдоль улицы, ломали их, увлекали за собой.
На глазах у Корчака два дома были уничтожены, и теперь лежали голые, дымящиеся развалины. Каменные глыбы завалили улицу и погребли под собой все живое. Корчак разглядел в темноте трупы людей и в ужасе закрыл глаза.
Наступал рассвет. Пальба постепенно стихала.
После ночного обстрела Варшава почти не изменилась. Те тысячи пудов металла, которые выбросили из стволов вражеские орудия, задели только небольшую часть города. А Корчак так боялся, что от Варшавы ничего не останется. Очнулся и не может понять, что происходит. Он сидит на коленках, скрючившись, вблизи огромной глыбы, оставшейся от стены, и прижимает к себе малышей. Один тихо стонет и судорожно хватается за него дрожащими ручонками...
Еле добрел до Крохмальной. Оглянулся назад — Варшава стоит как и стояла и, конечно, простоит так еще тысячи лет. Где же тот разрушенный квартал, из которого он так долго выбирался? Вон костельный шпиль с крестом, мимо которого проходил. Шпиль уцелел, а костельные дома рядом разрушены снарядами. Гордо высится шпиль над Вислою, стоит прочно, крепко, на своей земле стоит.
«Крепко ли?» — проносится тревожная мысль. Корчак вспомнил горящие дома, и сердце его упало.
Это было все как в кошмарном сне. Он до конца ночи прятался с детьми в канаве под каменной глыбой. А голос: «Иди и смотри!» — тоже во cнe? Но как все отчетливо, ясно — даже страшно становится, когда вспомнишь.
