В голове Корчака снова и снова проносилось все, что он видел и слышал сегодняшней ночью, все, что он пережил вчера, спасая из развалин детей, которых относил на перевязочный пункт больницы. Взрывы снарядов и бомб, страх смерти, горящие дома, ожившие камни, смерть людей, сотни трупов. Ему теперь страшно обернуться в ту сторону. А что если и в самом деле погибнет Варшава? Не станет «Дома сирот», не станет детей. И Корчак пересиливает себя, оглядывается на шпиль костела. Опять вспомнил, как шел оттуда на Крохмальную. Слава богу, уцелела. Стоят дома, люди выходят на улицу.
Вильчинская спешит, увидев его.
— Януш, свет ты мой, жив, здоров, а я уже не чаяла тебя увидеть, — говорила она, забирая у него малышей.
— Слава богу, живой, — твердил обрадованно дворник Петр. — Напугали вы нас, Доктор, уж как напугали! Скоро полдень, а вас все нет и нет. Пани Стефания не знала, что и делать, где искать. Враг у самой столицы. Удержимся ли?
Так Корчак занял свое место в обороне Варшавы: то спасал детей, то выступал по радио с обращениями к детям, как они должны вести себя, чтобы меньше было смертей. Отступали войска, рвались бомбы и снаряды, немецкие танки были у ворот города. Дым, пожары, крики, стоны раненых. А Корчак читал по радио поэму о Тиртее, поэте Древней Греции, и вся Варшава слушала, что происходило в седьмом веке до нашей эры.
На Спарту напали враги, окружив ее со всех сторон. Спартанцы обратились за помощью к Афинам, а те вместо войска прислали им певца Тиртея. Спартанцы, разозлившись, готовы были поднять его на копьях, но Тиртей остановил воинов словами: «Я афинянин и готов принять смерть. Позвольте только исполнить прощальную песнь об Элладе». Спартанцы согласились. Тиртей запел, прославляя в песне мужество спартанцев, призывая их в бой, и песня так подействовала на них, что они бросились на врагов и вернулись с победой, неся на щитах своего предводителя Тиртея.
Голос Старого Доктора звучал по радио, будто голос Тиртея. Варшава держалась. Корчак призывал к борьбе. Ненавидевший войну, он говорил теперь так, словно сам вывел спартанцев за городские стены. Варшава, окруженная со всех сторон, горела, но боролась. Тиртею, наверное, было легче стоять перед спартанцами, нежели Корчаку у микрофона польского радио.
«Как трудно бывает говорить, когда за тобой следят и стоит человек, готовый «обезвредить» тебя в случае, если ты вдруг произнесешь не то, что соответствует его представлениям», — признавался Корчак.
Однако он не прерывал работу, понимая, что меры предосторожности нужны, враг близко.
После капитуляции Варшавы «Дом сирот» зиял пустыми окнами и ничем не отличался от всех прочих разбитых варшавских домов. Доктор каким-то образом раздобыл оконные стекла и позвал Неверли их вставить. «Мастер» в это время работал на строительном предприятии в Жолибоже[19] и мог достать алмаз для резки стекла.
Они встретились в полутемной столовой. Окна были забиты досками и завалены чем попало. Холодный осенний ветер гулял по залу. Дети сидели за столами одетые. На Корчаке были офицерский мундир и сапоги с высокими голенищами.
— А я думал, что вы мундир сняли. Я помню, вы никогда не любили военную форму.
— То раньше, а то теперь.
— Зря, господин Доктор. Вы как будто нарочно дразните гитлеровцев, надев старую форму, какую теперь никто не носит.
— Правильно, никто в ней не ходит. Это мундир солдата, который давно не солдат, — сказал Корчак и повел Неверли туда, где одиннадцать лет назад он учил ребят ручному труду.
Ящик со стеклом стоял около длинного, большого стола. На столе лежала линейка. Теперь это была не игра. Начинались заморозки. С каждым днем становилось все холоднее. Надо было торопиться.
Сначала сняли мерки с оконных рам. Неверли стал резать стекло, а мальчики вставляли. Вот тогда Корчак и рассказал ему, как трудно было вести радиопередачи, когда за спиной стоял цензор с пистолетом. Но то, что было, Корчак считал только началом.
— Самое плохое будет еще впереди, — сказал он, будто поставил диагноз.
Корчак не сердился, если дети были капризны, но боролся с этим недостатком, приучая их к трудностям.
— Никогда не сердись на детей, если хочешь научить их добру, — говорил он Игорю Неверли. — Ты увидишь воочию, как дети изменятся и перестанут капризничать. А через какое-то время ты и сам скажешь себе: «Прежде я сердился каждый день, а теперь редко. Буду воздерживаться и впредь». Если можно прожить все 30 дней, ни разу не сердясь, то и у детей будут исчезать плохие привычки. Вот уже день, как я не падаю духом, так проходит еще два-три дня. Вот уже два-три месяца, как я внимательно слежу за собой и детьми. Бывают случаи, когда приходится огорчаться, но все идет как следует. Нигде нет такого тихого уголка, как в собственной душе, если в ней осталась хоть искра надежды. Мы можем воспитать здоровое поколение, если сами будем сопротивляться злу.
