В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-либо исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и фабрикуются, уже сломанными. Мы говорим сейчас не о дверных ручках, которые в Неаполе всё ещё остаются чем-то мифическим и приделываются к дверям лишь в качестве некоего символа, – это объясняется тем, что двери там для того только и навешиваются, чтобы стоять открытыми, и если вдруг сквозняк такую дверь захлопнет, она снова, сотрясаясь всем корпусом, с ужасным скрежетом распахивается; Неаполь с запертыми дверями можно было бы уподобить Берлину без мансард – но речь у нас пойдёт о настоящих механических устройствах и агрегатах.
И дело здесь не в том, что эти устройства не работают, потому что они сломались. Напротив: у неаполитанцев они начинают работать именно после того, как сломаются. Неаполитанец выходит в открытое море на моторной лодке даже при таком шквальном ветре, при котором мы и шагу ступить не решимся. И всё у него идёт не так, как бы нужно, но кончается всегда более или менее благополучно. С неколебимым самообладанием он умудряется, скажем, в трёх метрах от берегового утёса, где бушует прибой, грозящий разнести его лодку в щепы, опорожнить повреждённый бензиновый бак, в который просачивается вода, и вновь его наполнить, не заглушая при этом мотора. Если понадобится, он сварит для пассажиров кофе прямо на крышке двигателя. Или с бесподобной сноровкой отыщет на дороге и вставит в свою заглохшую машину какую-нибудь щепочку, и машина опять поедет – само собой, пока вскоре снова не сломается. Окончательная починка внушает ему отвращение, он тогда предпочтёт совсем отказаться от машины.
Ничего другого он и представить себе не может. Он уставится на вас с удивлением, если вы скажете ему, что это не дело – так обращаться с мотором, да и с любыми техническими устройствами. Он будет с жаром вам возражать: для него сущность техники состоит, скорее, в её способности функционировать в состоянии поломки. Копаясь в неисправной технике, он ощущает себя её хозяином, чувствует своё превосходство над ней. Этой своей мастеровитостью и неизменным присутствием духа, с которыми он предотвращает любую опасность, с необычайной лёгкостью извлекая спасительное преимущество как раз из дефекта машины, он, если присмотреться, отчасти походит на американца. Однако в характере его изобретательности больше детского, и ему, как ребёнку, во всём сопутствует удача и – тоже как детям – на помощь всегда приходит случай.
Рыбаки Неаполя. Нач. XX в.
Продавец блинов. Кон. XIX – нач. XX в.
Напротив, всё исправное, всё, что, как говорится, идёт само собой, ему глубоко противно и внушает подозрение, ибо как раз потому, что оно идёт само собой, в конечном итоге непонятно, как и куда оно придёт. Если первая проба показывает, что процесс налаживается – так или примерно так, как он рассчитывал, – он впадает в патриотический раж: “Evviva l’Italia!!”, и уже близок к тому, чтобы счесть свою страну вершиной цивилизации, воздвигшейся выше всех остальных народов. Впрочем, таким монстром он всё же никогда не становится, и даже на железнодорожной ветке Кастелламаре – Неаполь, которая за полстолетия своего существования постепенно сделалась чем-то профанным, пассажиры часто до последней минуты не знают, куда она их доставит. Такова, по крайней мере, философия начальника станции, которую он мне изложил в ответ на мои расспросы. С этим, в сущности, ничего не поделаешь: исправный механизм работает, и в этом нет никакой его особой заслуги,
