– Я не могу сказать, – она качает головой, опуская ее, словно устав от тяжести маски. – Могу сказать одно: я научилась играть по их правилам. И теперь я здесь, – она делает выразительную паузу, прежде чем драматично закончить: – Но ты другая. Ты можешь все изменить.
– Гораздо больше шансов, что мой стул скоро упадет в пропасть, вслед за стулом Маркуса, – горько усмехаюсь я.
– Все зависит от того, насколько хорошо ты умеешь играть, – Инопланетянка явно спешит закончить разговор, опасаясь сболтнуть лишнего. – Ты же знаешь, кто обычно побеждает в детской игре в «Оборотня»?
– И кто же?
– Те, кто лучше всего умеют притворяться не теми, кем они являются. Никто не должен знать о твоей роли, она слишком хорошая, – бросает подсказку мне девушка. И я не понимаю, зачем она это делает – действительно ли хочет мне помочь? – Ты видела, что происходит с теми, кто идет против него. Электрический ток по телу – мелочь по сравнению с тем, на что он способен. К сожалению, я слишком хорошо знаю, о чем говорю, – коротко кивнув мне, девушка собирается ретироваться из моей спальни.
– Если ты так много знаешь, можешь дать мне один совет? Или хотя бы сказать, чьей ты была игрушкой? Кэллума Торнтона?
– Я могу сказать одно: если ты хочешь выжить, тебе стоит сблизиться с ним. И даже влюбить в себя, – от такого заявления я едва ли не теряю дар речи. – Сказать проще, чем сделать. Но даже у него есть слабое место.
Скорее Антарктида завтра за мгновение растает, чем его бесконечно ледяное сердце.
– И какое же?
– Ему нравится то, что нравится всем, а ему принадлежать не может. В условиях изоляции в него легко влюбиться и стать ковриком у его ног. Твой взгляд уже плывет, когда ты произносишь его имя. Сопротивляйся до последнего, каким бы благородным и соблазнительным он тебе ни казался. И помни: легкая добыча ему скучна, – оставляя меня в полном недоумении и не только с обычной едой… но и с вагоном пищи для размышлений, безликая Инопланетянка покидает спальню.
Я смотрю на экраны мониторов в своем кабинете и впервые за долгое время чувствую, как контроль ускользает сквозь пальцы. Каждое движение камер, каждый новый поворот сюжета – все происходит без моего ведома. Шоу, которое я создавал месяцами для своего сумасшедшего родственника, возомнившего себя Богом, больше мне не принадлежит.
– Мистер Никлас Торнтон внес некоторые коррективы в сценарий, – сухо докладывает мой ассистент, протягивая планшет с новыми директивами.
Я пробегаю глазами по строчкам, и холодная ярость поднимается внутри. Дядя не просто вмешался – он полностью поменял многие правила. Каждое испытание теперь проходит через его фильтр. И в центре всего этого – Ава.
На главном экране она как раз входит в свой люкс номер. Камера крупным планом выхватывает её лицо – настороженное, но гораздо более умиротворенное, чем было в комнате с веревками. Разумеется, информация про жизнь в «комнате без камер» была ложью.
Переключаю камеры на Никласа – своего дядю, территориально находящегося в Вашингтоне. С помощью гипноза Гранту не составило труда пробраться в его кабинет пару месяцев назад и установить там сверхновые объекты наблюдения, которые фактически невозможно обнаружить.
Он достаточно привлекателен для своего возраста. Деньги помогают поддерживать холеный вид и статность, делая его лакомым кусочком даже для молодых женщин. Но человечности он давно лишен – это биоробот, запрограммированный на порабощение мира, мать его. В тусклом свете мониторов его лицо кажется восковым, будто маска, за которой прячется настоящий человек. Жалкое зрелище, если честно.
Многие боятся его, трепещут перед ним и благоговеют, поскольку в его руках связи и рычаги давления на самых влиятельных людей. Я перестал его бояться после того, как потерял все благодаря ему и чуть не слетел с катушек, находясь на этом острове совсем один. Как долбаный изгой.
Ровно триста шестьдесят пять дней я провел на острове, на котором не встретил ни одной живой души. И если бы не брат из «дьявольской семерки», я бы никогда не смог создать ни этот особняк, ни возможность вернуться назад.
Когда-то Никлас Торнтон был первым красавцем, как и все члены семьи Торнтон… Однако его лицо – это холст, на котором совершаемые пороки и злодеяния давно нарисовали свой автопортрет.
Больше всего меня бесит его одержимость Авророй. Он буквально пожирает ее взглядом через камеры, словно хищник, выслеживающий добычу. Его маленькие глазки загораются нездоровым блеском каждый раз, когда она появляется в поле зрения. Это мерзко.
Дядюшка Никлас думает, что никто из его друзей, с которыми он наверняка вместе смотрит шоу, не замечает его навязчивого интереса, но я-то вижу. Вижу, как его пухлые пальцы нервно барабанят по столу, когда она проходит мимо камер. Как он машинально облизывает губы, будто голодный пес перед куском мяса.
И чем дольше я наблюдаю за этим спектаклем, тем сильнее во мне закипает гнев.
– Одержимый фетишист, – рычу я, частично осознавая теперь источник одержимости Никласа.