По первому впечатлению Порт-Саид представляет собой один огромный базар, где все что-то продают друг другу. Кажется, что состоит он лишь из лавочек или, в крайнем случае, ковров, на которых разложен товар. Торгуются все – мальчишка, покупая себе куцую лепешку и богатый араб, присмотревший пару ковров, клерк в элегантном костюме, которого вы просите об одолжении, и полицейский в пыльной форме, остановивший вас. Здесь не принято плевать на цену и покупать не торгуясь. Нет. Не стоит пускать здешним торговцам пыль в глаза. Они будут разочарованы вами. Компания с теплохода «Россия» неспешно двигалась в этом суетливом и шумном людском море, глазея по сторонам на обилие товаров, заглядывая в лавочки и торгуясь с продавцами. А Исаев шел чуть сзади с праздным видом и наблюдал за ними. А еще за тем, что происходит вокруг. Компания же постепенно разбредалась по лавочкам и присматривать за ней становилось все труднее.
Вот, Вика вышла из очередного заведения с нефритовой лампой в руках. А за десять минут до этого она долго выторговывала кашемировую шаль ручной вышивки и можно только догадываться, сколько это удовольствие стоило Тугаринскому. Впрочем, какая ему разница? Уж он-то своих денег точно не считает. Кстати, сам Боря позволял себе захаживать исключительно к торговцам оружием. На этот раз он задержался в одной из таких лавочек надолго, и Вика с тяжелой нефритовой игрушкой в руках оказалась на улице одна. В этот момент к ней подошел какой-то улыбчивый блондин европейской наружности и что-то сказал. А потом вдруг взялся все с той же улыбкой за лампу. Исаев насторожился. В следующее мгновение Вика громко выругалась и огрела европейца своей дамской сумочкой. Улыбка сползла прочь с его лица, и он развел руками, видимо, собравшись извиниться, но когда он увидел подошедшего к нему Борю Тугаринского, все слова, которыми обычно извиняются, вылетели у него из головы. Блондин понял, что тут-то ему и конец. Погибнет он посреди египетского города от рук израильских экстремистов, став еще одной жертвой колониальной политики Британской империи.
Впрочем, это легкое недоразумение разрешилось быстро и спокойно, как говорится, без крови. А пока оно разрешалось, Исаев осмотрелся по сторонам и на всякий случай передвинулся поближе к Альберту Сергеевичу и Полине.
Они в это время любопытствовали содержимым ювелирной лавки. Как только Ковец произнес «Выбери себе что-нибудь», а Полина взяла в руки серебренные серьги, продавец стал похож на юлу, которую только что раскрутили. Старый араб, очень напоминающий старика Хоттабыча, не только расхваливал товар и расточал комплименты красоте и вкусу девушки, но и предлагал гостям чай, кофе, воду и все это одновременно, немедленно, тут же. А самое замечательное, что говорил он сразу на трех языках – арабском, английском и почему-то французском. Ковец готов был купить для дочери всю лавку, но Полине сейчас было все равно и выбрала она серебренный кулон только чтобы не расстраивать отца.
– Сколько? – спросила она Хоттабыча.
– Для госпожи, что блистательна как луна, всего за двести долларов, – старик отвел взгляд, словно бы сам ужаснулся такой немыслимой цене. – Это очень старая вещь. Она достойна госпожи и не испортит ее красоты.
Девушка взглянула на отца. Тот кивнул, широко улыбнулся и полез за бумажником. Хоттабыч заметно взволновался. Он рассчитывал получить за этот кулон от силы долларов восемьдесят, но предварительно от души поторговаться. Ковец разочаровал его, без разговоров вытащив две новые сотенные банкноты. Старик чуть не плакал от досады.
– Вы, наверное, русские, – с уверенностью сказал он, стыдливо спрятав деньги.
– Почему вы так решили? – удивился Альберт Сергеевич.
– Вы, русские, либо кричите, как будто в вас шайтан вселился, да ставите свои условия, либо платите, сколько скажут. Я знаю. Вас теперь много тут появилось.
Ковец пожал плечами, не понимая, что ему этот старик Хоттабыч пытается объяснить, а Полина вообще его не слушала. Ей было не до того. Спрятав красиво упакованный товар, она молча вышла на улицу. Альберт Сергеевич поспешил за ней.
– Ай-яй-яй, – покачал головой торговец им вслед. – Хвала Всевышнему, что я родился в Египте. Что же у них там, в России, творится?
Когда Полина, а за ней и Альберт Сергеевич вышли из лавки Хоттабыча, Исаев уже был совсем рядом. Он медленно обжаривался в неласковых и недобрых лучах египетского солнца на противоположной стороне улицы, чуть позади. Костя, поджидавший хозяев у выхода, кивнул в его сторону головой.
– Вон наш дядя Степа торчит.
– Где? – Ковец нахмурился и нашел взглядом Пашу. – Возмутительно! – проворчал он в сердцах и посмотрел на дочь. – Может, вернемся?
Полина устало вздохнула.
– Прекрати, пап. Ну что он тебе? Пусть ходит.
Косте тоже не очень понравилась идея возвращаться на корабль.
– Альберт Сергеевич, – сказал он, – Полина права. У него работа такая. Пусть попотеет. Небось, пивка ему сейчас хочется.
– Работа… – проворчал Ковец и тут, перекрывая окружающий гомон, его позвал Тугаринский.