Игра в прятки полностью

Ожидая, пока пройдут последние часы последней ночи, которую я провожу в мрачной спальне в Жуи, я мысленно возвращаюсь к ужасному матушкиному посланию. Меня начинают одолевать видения, во мраке будто вырастают огромные стены, оклеенные обоями со сценами гибели королевы. Толпа надвигается на бледную, голубоглазую Антуанетту и разрывает ее на части; по ее шее струятся ярко-пурпурные ручейки. А я не могу разобрать, кто ее окружает: толпа крестьян или шимпанзе из королевского зверинца, эти кровожадные дикие звери. Я бросаюсь к ночному горшку, но извергаю в него лишь несколько жалких струек слюны.

Необходимо всеми силами сохранять спокойствие. Через неделю, даже меньше, я окажусь в безопасности, в Англии, и этот цирк, это кровавое истребление сословия и страны навсегда останутся позади. Я дала камеристке четкие инструкции, в точности объяснив ей, чтó и как говорить, если в какой‑то момент нам будет угрожать опасность, если нас задержат. Она едва ли нарушит их. Если меня арестуют, ее побег на остров тоже сорвется, и что тогда ей делать со своим отродьем?

Но все ли продумано? С каждой секундой этот вопрос терзает меня все сильнее. Все ли я сумела предусмотреть? Возможно, и нет, поэтому я вылезаю из-под одеяла, зажигаю свечу и направляюсь к одному из шкафов. Перебираю красивые наряды, которые останутся тут, – мне нельзя взять их с собой в Англию. Ряды атласных платьев нежных оттенков, похожие на многослойный торт. Пышные дорогие нижние юбки с кружевной отделкой, подобные взбитым сливкам. Вышивка серебром и бисером, мерцающая в свете свечи, точно сахарная посыпка chouquettes [90]. Все это мне не пригодится. Я не смогу воспользоваться столь изысканными вещами в своих целях, да и в любом случае эти наряды слишком малы для того, что я задумала.

Я подхожу к комоду и принимаюсь открывать и закрывать ящики, размышляя о том, что у меня нет иного выбора, кроме как придерживаться первоначальной стратегии, но вдруг мой взгляд падает на ночной горшок, недавно выдвинутый из-под кровати. И тут я вспоминаю то, о чем, как мне казалось, давно забыла.

Я опускаюсь на колени у кровати и вытаскиваю из-под нее один из немногих сундуков, которые не поедут со мной в Англию. Когда я откидываю навес для замка, изнутри, как и в первый раз, выпирает отвратительная груда ткани, похожая на воздушный шар. В тот день я велела домоправительнице выбросить эту вещь на мусорную кучу, но нахалка ослушалась меня, и жуткое платье опять оказалось среди моих вещей. Я решила, что единственное место для этого громадного, безобразного балахона – запертый сундук в непосредственной близости от моего ночного горшка. Я извлекаю платье из футляра и раскладываю его на спинке кушетки.

Вот теперь я уверена: сделано всё возможное, чтобы мой план осуществился. Сквозь зернистую муть темноты проступает гора багажа, дорожные сундуки, поставленные один на другой, вздымаются как тюремная стена. Возможно, камеристка была права и нам все же не стоит брать с собой так много вещей.

Когда девица стучится в дверь, в комнате еще царит мрак. Я вскакиваю с постели. Она протягивает мне свою одежду, с которой уже спороты вставки. Именно ее я сейчас и надену, поэтому я снимаю ночную рубашку и бросаю ее на пол.

С учащенным сердцебиением я подхожу к зеркалу с полностью обнаженной кожей, без накладных волос на голове и драгоценностей, и несколько минут рассматриваю свое отражение. Передо мной – девушка с совершенно белым, даже в полумраке комнаты, телом. Она может быть кем угодно.

Обменом репликами с камеристкой я себя не утруждаю. С моих губ вообще не слетает ни звука. Я не уверена, что способна сейчас говорить, и будь я проклята, если позволю кому‑то услышать, как дрожит мой голос. Не попросив о помощи, я надеваю корсет и нижние юбки камеристки и, отказавшись от парика, покрываю голову простым чепцом. Одевшись, поворачиваюсь к зеркалу и изучаю каждый дюйм своей внешности, придирчиво рассматривая себя, как может сделать любой представитель власти. Невзрачное отражение в зеркале вызывает у меня отвращение, но это единственный выход.

– Теперь твоя очередь, – говорю я камеристке. – Раздевайся.

– Раздеваться, мадам?

– Давай же, не мешкай.

– Но что мне на…

Я беру со спинки кушетки платье.

– Ты наденешь это.

Платье шуршит, опадая вниз, а девица ошеломленно таращится на меня. Это немыслимое одеяние было сшито по заказу свекра, еще до моего прибытия сюда, из ткани с теми же узорами, что и фабричные обои. В предутреннем свете дурацкие пасторальные сценки сильнее, чем раньше, напоминают расползающуюся плесень.

Когда меня впервые посетила мысль бежать в Англию, мой замысел был иным. Я предполагала, что мы обе, моя камеристка и я, оденемся одинаково и будем выглядеть скромными служанками. Но нынче утром, при отъезде, я буду одета камеристкой, а моя камеристка – знатной дамой. Мир, в котором мы сейчас живем, перевернут с ног на голову.