Камеристка откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Де Пиза трясет, он проводит ладонями по лицу в попытке успокоиться и отвечает на мой вопрошающий взгляд.
– Видите, я же говорил…
«Тпру, тпру!» – слышится крик кучера. Экипаж останавливается, и когда фигуры тех же двух гвардейцев опять заслоняют окна кареты, вернувшийся было на лицо де Пиза румянец снова пропадает.
То, что я испытываю сейчас, случалось со мной лишь однажды, в матушкином салоне восемь лет назад. Страх настолько велик и силен, что он буквально ослепляет меня.
– Простите, но у меня совсем вылетело из головы, – произносит первый гвардеец, на сей раз с ухмылкой. – Скажите-ка мне еще раз, откуда вы явились?
– Издалека, с юга, – отвечает де Пиз, – из окрестностей Буржа.
Но гвардейцы, похоже, не слушают его. Они ухмыляются, переглядываясь друг с другом через салон кареты, точно смеясь над неизвестной нам шуткой.
– Это правда, мсье, – подтверждает камеристка.
Внезапно оба гвардейца разражаются дружным смехом.
– Умора, – хохочет второй.
– Давайте-ка, вылезайте, – приказывает первый.
– Прошу прощения? – произносит камеристка.
– Здесь, должно быть, какая‑то ошибка… – лепечет де Пиз.
Я ничего не говорю. Язык у меня будто прилип к гортани.
– Штука в том, – продолжает первый гвардеец, – что один из наших людей видел, как этот самый экипаж чуть больше часа назад отъезжал от фабрики в Жуи-ан-Жуван, принадлежащей Оберстам. Вам что‑нибудь известно об этом? Весьма забавно, учитывая, что этот человек отправился в Жуи за тамошней хозяйкой.
– А вы, видать, частенько отирались в Версале, да? – спрашивает другой гвардеец, кивая на де Пиза. – Среди врагов Республики?
Этого я не предвидела. Была вероятность, что могут арестовать камеристку, но я никак не предполагала, что сцапают и де Пиза. Девицу они отпустят, как только поймут ошибку, но де Пизу навряд ли так повезет. Когда гвардейцы вторгаются в карету, чтобы вытащить свою добычу, к моему ужасу у меня против воли начинают трястись руки, вцепившиеся в тельце песика.
– Выходите! – оглушительно гаркает первый гвардеец.
Они подступают к де Пизу и камеристке. Сердце у меня бешено колотится, а ко мне уже подбирается третий гвардеец, и вид у него такой, будто он намерен арестовать и меня. Я должна это сделать, нельзя терять ни секунды.
– Мне ужасно жаль, граждане, – принимаюсь голосить я. – Я вовсе не хотела бежать! Это она меня заставила! Я преданный друг Республики, вы обязаны мне верить. Я одна из вас! – Я твержу эти слова, точно защитное заклинание, тыча пальцем в камеристку. – Это она, моя хозяйка… Она меня заставила! – Все это я выкрикиваю с сильным марсельским акцентом, акцентом смуглой фабричной девицы. Из нас троих я самая лучшая актриса.
Моя речь и манеры ошеломляют де Пиза, и он столбенеет, разинув рот, как выброшенная на берег рыба. Вероятно, он ждал, что я предприму что‑нибудь для его спасения. Но это грозило бы арестом мне самой, к чему я совсем не готова.
Гвардейцы с грохотом срывают дверцы кареты с петель и хватают де Пиза и камеристку: первого сзади за шею, вторую – за вырез лифа. И тут я снова покрываюсь мурашками от ужаса, ибо Пепен высовывает из-под шали свою маленькую головку и начинает тявкать. Я отчаянно пытаюсь утихомирить его, снова прикрыв шалью, но понимаю, что уже слишком поздно. Эти чудовища услыхали лай, и мне невыносимо даже думать о том, что сейчас у меня отберут собаку.
– За что меня арестовали? – громко верещит де Пиз. – Я требую…
В ответ на протесты гвардеец еще туже стягивает шейный платок де Пиза, передавливая ему горло.
– Пощадите, граждане! Пощадите! – хрипит де Пиз, на лбу у него в панике выступают капельки пота.
Его с камеристкой выволакивают из кареты и уводят в сторону толпы. Девица прижимает руку к животу и начинает задыхаться.
– Собаку тоже, Жан? – спрашивает второй гвардеец у своего товарища. – Она у камеристки.
Я крепко прижимаю к себе шаль. Меня терзает сознание того, что я не могу возразить, ведь протесты вызовут у них подозрения. Что, если они отберут у меня моего милого малютку? Я не смогу вынести жизни без Пепена, даже думать об этом не смею. Его крошечное сердечко бешено бьется под моими пальцами.
– А эту?.. – Первый гвардеец, встрепенувшись, смотрит на Пепена, вытирая нос о плечо.
Я застываю в абсолютной неподвижности, словно это делает меня невидимой. И даже дышать не смею.
– Нет, – решает второй гвардеец.
Краем глаза я замечаю, как де Пиза и камеристку со всех сторон окружают люди, и через несколько секунд они совсем исчезают из виду. Первый гвардеец делает шаг к карете и заглядывает внутрь. Мой взгляд остекленел, тело цепенеет. Я по-прежнему прижимаю к себе собаку, но руки у меня совершенно побелели.
– Разворачивайся, – велит гвардеец кучеру, – и возвращайся туда, откуда приехал.
Я мотаю головой, хотя меня он не видит. Я все предусмотрела и даже без помощи де Пиза могу добраться до побережья и переправиться в Англию. Наклоняясь к окну и призывая на помощь все свое мужество и гнев, на какие только способна, я возражаю:
