Мы проезжаем мимо когда‑то принадлежавших королю версальских парков, которые в прошлом были моим прибежищем и тюрьмой, и, хотя на дорогах многолюдно, нас никто не останавливает. Вот уже позади тракт, служащий главным западным въездом в столицу, – и нас никто не останавливает! Я готова вздохнуть с облегчением и возрадоваться, что худшая опасность миновала, но мои нервы ждет новое испытание. На ближайшем перекрестке, перед рекой, вооруженные гвардейцы перекрыли движение. Вокруг заставы толпится множество людей, тульи их красных колпаков беспрестанно колышутся. И как бы я ни уговаривала себя сохранять спокойствие, как бы ни внушала себе, что это всего лишь бедняцкие шапки, мне чудятся бурные волны кровавого океана.
– Молчите, я сам с ними поговорю, если они будут расспрашивать нас, – заявляет де Пиз, понижая голос.
Все повозки, экипажи и всадники впереди нас подвергаются досмотру, и наша карета тащится очень медленно. С тех пор как мы выехали из дому, камеристка не проронила ни слова, не считая ответов на мои вопросы, а теперь я замечаю, что ее светло-серые глаза расширяются от страха. Наш экипаж следующий в очереди.
До меня снова доносится оглушительный, неумолимый барабанный бой. Тот самый, что я слышу по ночам в течение многих месяцев. Затем я понимаю, что это не барабаны, а всего лишь стук моего сердца, которое бьется в груди так сильно, что пригвождает меня к спинке сиденья.
В карете становится темно оттого, что гвардеец, наклонившийся к окну, заслоняет свет. Он стучит по стеклу наконечником пики, де Пиз опускает раму и одаривает его обворожительнейшей улыбкой, какой я раньше у него не замечала.
– Добрый день, граждане, – произносит гвардеец. – Куда направляетесь?
– Приветствую вас, мсье, – отвечает де Пиз. – Прекрасный день, не правда ли?
Внутри кареты становится еще темнее, когда у другого окна появляется второй гвардеец и тоже знаком велит опустить раму. Когда окно открывают, он просовывает голову внутрь. Даже со своего места я ощущаю его гнилое дыхание – смрадный дух королевского зверинца, зловоние тухлого мяса.
– Мы направляемся к побережью, чтобы отплыть в Англию, – объясняет де Пиз. – Как видите, я сопровождаю этих дам.
– Что за дела у вас в Англии?
– Отец этой женщины захворал, – указывая на камеристку, отвечает де Пиз согласно заранее разработанному сценарию. – Боюсь, он серьезно болен, мы очень спешим.
– Хм, – только и отвечает гвардеец. Он поворачивается к камеристке и разглядывает ее ошеломительное платье. – Как вас зовут?
– Госпожа Мерд? [91] – вставляет второй гвардеец.
Я сосредоточенно рассматриваю собственные руки, вцепившиеся в шаль, которая лежит у меня на коленях. Под шалью спрятан мой драгоценный Пепен. Отдавать песика камеристке было слишком рискованно, и я молюсь, чтобы он не шевелился и его не заметили.
– Мадам Аннет Дюма, мсье, – представляется камеристка, придерживаясь сценария так же неукоснительно, как и де Пиз. У нее откуда‑то взялась осанка
– Это моя компаньонка, – добавляет камеристка, указывая на меня, – мадемуазель Мари Биссе.
Я заставляю себя сделать легкий кивок, признавая за собой непривычное имя.
– Этот господин говорит правду, мсье, – подтверждает камеристка. – Мой отец в Лондоне тяжело болен. Мы не знаем, сколько ему осталось. Вы окажете нам большую услугу, если позволите продолжить путь.
Первый гвардеец замолкает, как будто задумавшись. Второй закусывает язык и просовывает голову еще дальше.
– От вас, дамы, очень сладко пахнет, – замечает он. – Наша обязанность – принюхиваться к юным особам вроде вас, благоухающим дорогим одеколоном.
– Ну разумеется, – подает голос де Пиз, – однако могу ручаться, что вам нужны вовсе не мы.
– Знаете, сегодня мы уже арестовали несколько человек, – говорит первый гвардеец, как будто сам только что осознал этот факт.
– Вы делаете нужное дело, – отвечает де Пиз. – Мы это ценим.
– Пару состоятельных глупых старикашек, приверженцев королевы. Их фамилия дю…
Несмотря на то что фамилия многих людей начинается с этих букв, я точно знаю, какое имя будет произнесено, еще до того, как оно срывается с губ гвардейца. Каждый мускул, каждая связка, каждая косточка моего тела напрягаются.
– Дю Помье! – объявляет второй гвардеец.
Де Пиз издает утробный смешок, вялый, бесстрастный и неестественный, скорее выдающий тревогу, чем демонстрирующий веселость.
– Никогда не слыхал этого имени, – говорит он. – Но вы молодцы. А сейчас, когда мы ответили на все ваши вопросы, надеюсь, нам можно продолжить путешествие?
Гвардейцы не отвечают. Из толпы им что‑то кричат, и первый гвардеец отворачивается. Каждая секунда тянется целую вечность, и мне стыдно признавать, что я уже с трудом выношу эту пытку.
– Можно, – отвечает второй гвардеец. – Езжайте. – Он кивает кучеру.
– Спасибо, мсье, благодарю вас! – восклицают де Пиз и камеристка нестройным хором, и карета медленно трогается.
