До рассвета еще полчаса, но я уже слышу вдали, за поворотом у подножия холма, цокот копыт. Карета де Пиза на подъезде. Время пришло.
На улице еще темно, когда я внезапно пробуждаюсь, уверенная поначалу, что слышала голос сестры. Приподнявшись на локтях, я прислушиваюсь. Все тихо, но я чувствую, что должна встать, хотя до обычного времени подъема еще не меньше часа. Я открываю окно в своей комнате и высовываю голову наружу, словно какой‑нибудь зверек, спозаранок выглядывающий из норки и потягивающий носом воздух. Сегодня утренний свет необычен, в нем чудится нечто зловещее. Место, где небо встречается с землей, залито багрянцем, точно огромный отрез ткани, вытащенный из фабричной красильной ванны. Меня бросает в дрожь. Ненавижу осень. Это время подведения итогов, увядания и разложения. А еще прошло почти пять лет с того дня, когда с папой произошел несчастный случай.
Понимая, что теперь, с появлением подобных мыслей, заснуть не получится, я решаю одеться, поправляю зеленую ленту на шее, и меня снова неодолимо тянет к окну. И когда на утреннее небо пытаются пробиться первые лучи света, я вижу, что на фабричном дворе стоит пара незнакомых лошадей, из ноздрей которых валит пар. Может, это лошади гвардейцев? Неужто они наконец‑то приехали за мадам и уже вступили в замок? Я приникаю лицом к стеклу.
К фабричному двору от замка по подъездной аллее с молчаливой сосредоточенностью быстро идут две женские фигуры. За ними, чуть отставая, следует мужчина. Обе женщины несут саквояжи, а мужчина тащит сундук. Лошади чуть подают вперед, и я замечаю, что они впряжены в карету.
Я узнаю обеих женщин. Это моя сестра и мадам Ортанс. Последняя облачена в поистине экстравагантный наряд: платье, сплошь покрытое темнеющими в складках пурпурными узорами – точно такими, как на обоях в башне. Я никогда не видела ничего подобного.
Сестра одета скромнее обычного, в руках у нее свернутое одеяльце, в котором мелькает что‑то рыжее. Я не могу уяснить, почему Лара тащит на руках глупого питомца мадам. И куда они обе направляются в столь ранний час.
Я продолжаю наблюдать за ними, и в голову мне приходит ужасная мысль. А вдруг мадам, спасая свою шкуру, прямо сейчас совершает тайный побег? Может, она пронюхала о том, чего еще не знаю я, – что в эти минуты власти спешат к Жуи, чтобы свершить правосудие?
Я открываю рот, чтобы окликнуть сестру, привлечь ее внимание, но передумываю, сомневаясь, что она меня услышит. И качаю головой. Мадам, конечно, не уедет таким образом. Себялюбивая гадина вроде нее никого не стала бы посвящать в свои намерения, тем более Лару. Она скрылась бы одна, под покровом ночи. Должно быть, мадам спешит в Париж, прихватив с собой мою сестру, которой придется прислуживать ей, пока она примеряет очередные дорогущие наряды, которые ей никогда не понадобятся.
И тут меня осеняет. Отправившись в столицу, мадам попадет прямиком в руки властей. Либо она слишком несообразительна, либо чересчур самонадеянна и недооценивает опасность. Как бы там ни было, скорее всего, мадам Ортанс не вернется.
Мы с камеристкой сидим в карете, застыв с прямыми спинами и отвернувшись к противоположным окнам. Напротив нас устроился Адриен де Пиз, одетый скромнее обычного и все еще отдувающийся после переноски тяжелого сундука. Как и намечалось, мы отправляемся в путешествие в одном из экипажей де Пиза, без гербов на дверцах, хотя этот глупец изначально предлагал выбрать карету со всеми атрибутами.
Пепен сидит у меня на руках, закутанный в грубую шерстяную шаль, которая, наверное, ужасно колется. Я не могу разобрать, то ли малютка дрожит сегодня сильнее, чем обычно, то ли трясет меня.
Я дала камеристке подробные наставления, недвусмысленно предупредив, что если она не выполнит требуемого, то места в Англии ей не видать, и теперь поворачиваюсь к ней лицом.
– Ты помнишь, что должна говорить? – осведомляюсь я скорее приказным, чем вопросительным тоном. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, однако вынуждена маскировать дрожь повелительной резкостью. Собственные слова, отдающиеся в голове, невыносимо раздражают меня: они похожи на карканье большой назойливой птицы.
– Да, мадам, – отвечает камеристка. Невозможно не заметить, как она скованна и молчалива с тех пор, как надела это ужасное платье. Мне редко доводилось видеть ее в столь угнетенном состоянии.
Де Пиз вскидывает брови. Мы пробыли в карете не более десяти минут, а я успела задать этот вопрос камеристке несколько раз. Он пытается завладеть моей рукой, по-видимому, чтобы успокоить меня, но вскоре обнаруживает, что я не расположена к общению.
– Я уже говорил вам, – елейным тоном произносит де Пиз, – что, если получится миновать столицу, все будет хорошо. И даже если нас остановят, нам вряд ли грозят неприятности.
Я стискиваю зубы, запрещая себе отвечать, и снова отворачиваюсь к окну.
