Куда теперь: домой или в замок? Позади раздаются нарастающие цокот копыт и грохот приближающегося экипажа. Через главные ворота стремительно проносится карета и мчится прямиком к замку. Та самая карета, что у меня на глазах с рассветом укатила отсюда.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее. Внутри видна всего одна фигура. Итак, Сид и остальные работники оказались правы: мадам действительно арестована. Гвардейцы сработали на совесть. Они прислушались к тому, что я им сообщила, и выполнили свой долг перед Республикой.
Я неистово машу рукой Ларе, сидящей в карете, но она, по-видимому, не замечает меня, поскольку не отвечает на приветствие. Я ускоряю шаг и вслед за мчащимся экипажем бегу к замку. Но все‑таки не успеваю догнать его к тому моменту, когда лошади резко останавливаются, одинокая пассажирка выпрыгивает из кареты и скрывается в доме. Только это не Лара. Правда, на женщине Ларины одежда и чепец, но я узнáю ее бледное, надменное лицо где угодно. Это мадам Ортанс.
Не дождавшись полной остановки, я крепко обхватываю Пепена и выскакиваю из проклятой кареты, как горностай из капкана, даже не побеспокоившись о багаже. Пусть кучер сам его выгрузит и сделает с ним все, что ему заблагорассудится. В клочья порвет кружева, каблуком башмака втопчет в землю побрякушки. Мне все равно.
Я взбегаю на крыльцо и врываюсь в вестибюль, куда, к моей огромной досаде, тотчас является домоправительница. Должно быть, до нее донесся с улицы грохот экипажа де Пиза.
– Мадам? – вопрошает она, изумленно разевая рот при виде моего унылого одеяния. Я молча прохожу мимо нее. – Мадам, с вами все в порядке?
Как обычно, этой женщине всё нипочем. Я слышу, как она тащится вслед за мной, хотя бегом поднимаюсь по лестнице. Повернувшись к ней лицом, я выкрикиваю, чтобы прогнать ее раз и навсегда:
– Оставьте меня! – Мои слова отрывисты, как стук гвардейской пики по окну кареты. Безапелляционны, как свист гильотины.
Все мои усилия сосредоточены на том, чтобы добраться до спальни. Я запрусь в ней, прежде чем меня увидит кто‑нибудь еще. Затем мне в голову приходит новое соображение; не задерживаясь у двери своей комнаты, я мчусь по коридору в башню и одним махом взлетаю по винтовой лестнице. Мне требуется время, чтобы разработать план, и место, где я продумаю его в относительной безопасности.
Войдя в комнату камеристки, я благодарю Господа за то, что у этой девицы, знавшей, что она не вернется, хватило ума оставить ключ в замке с обратной стороны двери. Эта мысль заставляет меня на секунду окаменеть. Не отрицаю, взяв с собой камеристку и использовав ее в качестве защитной дымовой завесы, я думала прежде всего о себе, но ведь заодно пыталась помочь и ей! Можно ли надеяться, что власти отпустят ее, когда обнаружат, что арестовали не того человека? Пепен извивается у меня руках, прогоняя тягостные сомнения из моих мыслей. Я бережно опускаю его на кровать и заклинаю вести себя тихо.
С негромким лязгом повернув ключ в замке и неподвижно замерев у двери, я прислушиваюсь к шуму на нижних этажах и молюсь, чтобы никто из прислуги не заметил, как я сюда поднималась. Но одной запертой двери недостаточно. Надо придвинуть к ней что‑нибудь, чтобы быть совершенно уверенной в том, что сюда никто не войдет.
Я выпрямляюсь, окидываю взглядом комнату и застываю как вкопанная, похолодев от ужаса. У противоположной стены вздымается какой‑то огромный предмет. Накрытый белой тканью, в два раза выше меня, он вполне мог бы сойти за матушкин вольер…
Я собираюсь с духом, подхожу к этой громаде и срываю с нее покров. Оказывается, это всего лишь платяной шкаф. Если мне удастся передвинуть его через всю комнату и припереть им дверь, сюда никто точно не прорвется.
Я подступаю к шкафу, но, еще не попытавшись сдвинуть его с места, замечаю комод, который находится гораздо ближе к двери. Пожалуй, лучше использовать его, а сверху нагромоздить какие‑нибудь вещи, чтобы соорудить временную баррикаду.
Справившись с комодом, я осматриваюсь, прикидывая, что бы еще привалить к двери. Ставлю на комод стул, а сверху складываю всё, что попадается под руку. Остановившись, чтобы перевести дух, я с удовлетворением обнаруживаю, что сооруженная мной баррикада закрывает не только дверь, но и большой участок омерзительных обоев. Хотя и недостаточно большой.
Мой взгляд упирается в сценку, которой я в прошлый раз не заметила. На ней изображен какой‑то грязный рынок и поставленные одна на другую круглые птичьи клетки. В этих клетках теснятся птицы, просунувшие между прутьями раскрытые клювы, словно им не хватает воздуха. Здесь также изображены двое мужчин, заправляющие этим омерзительным предприятием. Один вынимает несчастных пленниц из клетки, туго связывает их у себя на колене, а потом передает компаньону, который, высоко подняв топор, по очереди отрубает бедняжкам головы. Обезглавленные птицы носятся у них под ногами.
