Наконец он протягивает руки к моему лицу и закрывает мне глаза полоской ткани. Когда он завязывает ее у меня на затылке, я чувствую, как у него дрожат руки.
– Не туго? – спрашивает Жозеф.
– Нет. Что теперь?
– Теперь я тебя раскручу, – отвечает юноша и легонько поворачивает меня, так что я оказываюсь лицом к нему.
– Вам не кажется, что надо раскрутить посильнее?
Кончиками пальцев Жозеф берет меня за плечи и снова поворачивает.
– Готово, – глухо произносит он, отступая в сторону. – Поймай меня, если сможешь!
Я начинаю осторожно продвигаться вперед, шаря перед собой руками. Теперь я не улавливаю шагов Жозефа, не слышу, чтобы он обогнул сарай, прячась от меня, не слышу даже его дыхания. Затаил ли он дыхание или вообще позабыл, что мы играем? Я огибаю сарай, носком башмака ощупываю поленья, чувствуя, что от азарта и сосредоточенности у меня приоткрывается рот. Наконец я останавливаюсь. Потом делаю шаг, другой – и кончиками пальцев касаюсь груди юноши.
– Ага! – восклицаю я.
Жозеф не двигается. Мои ладони мягко ощупывают его грудь, добираются до лица. И замирают на щеках, которые – я это, кажется, ощущаю – мгновенно вспыхивают.
Пальцы Жозефа, судя по всему, тянутся к моему лицу, чтобы снять повязку. Его движения нежны, однако медлительны и скованны. На этот раз он прикладывает усилия, чтобы унять дрожь в руках. Вместе с повязкой с моей головы сползает и чепец, порхая, точно огромный белый мотылек.
– Вот вы где! – говорю я.
Жозеф открывает рот, однако ничего не произносит. Это лишь игра воображения или наши лица действительно придвигаются друг к другу, пылая от непривычной близости? Наши губы оказываются на расстоянии едва слышного шепота, а затем соприкасаются. Бешеный пульс отдается у меня в ушах.
Я думаю о Гийоме, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем я отстраняюсь. Жозеф неподвижно стоит передо мной с ничего не выражающим лицом, а в руке у него мой чепец.
Очередное воскресенье – единственный день, когда мы отдыхаем от работы на фабрике. Полдень давно миновал; мы с сестрой собирались, захватив принадлежности для рисования, пойти на реку, но вместо этого час назад, покончив с делами, Лара ушла в нашу спальню с сильной головной болью. С тех пор, как произошел несчастный случай, эти боли беспрестанно мучают бедняжку. Мама неохотно отпускает меня одну, и я выхожу из дома.
В кармане фартука у меня лежат бумага и грифели, и я, несмотря на отсутствие Лары, все равно решаю отправиться к реке. Идя по дороге, я различаю вдали, на фабричном дворе, чью‑то фигуру.
– Софи!
Я останавливаюсь, улыбаюсь и с энтузиазмом машу рукой.
– Прогуляемся? – спрашивает Жозеф, направляясь ко мне.
– Да.
– А где сегодня твоя сестра?
Моя улыбка слегка тускнеет.
– Дома. С мамой.
– А. – Жозеф проводит рукой по волнистым волосам на макушке. – В любом случае я рад тебя видеть. – Он оборачивается и бросает взгляд на замок. – Я просто вышел подышать свежим воздухом. Дома порой так надоедает. Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?
У меня в животе порхает целая дюжина бабочек.
– Нет, – отвечаю я, пытаясь обуздать восторг, вызванный его вопросом, – ничуть не возражаю.
Сначала мы следуем вдоль границы замкового сада, уходя дальше, чем я ожидала. Жозеф шагает впереди. Когда мы проходим мимо величественного платана, мое внимание привлекают отметины на стволе. Неровные, недавно вырезанные буквы: «Ж. О.». Я торопливо провожу пальцами по инициалам Жозефа и продолжаю идти за ним.
Ветерок, треплющий его рубашку, доносит до меня запах дикого тимьяна. Мы оказываемся на опушке леса и идем по узенькой петляющей тропинке, едва приметной в траве.
– Говорят, это старая волчья тропа, – замечает Жозеф.
– Правда?
– Ты же не боишься волков, а?
– Конечно, нет.
Юноша замолкает и поворачивается ко мне.
– А я боюсь. – Его лицо на удивление серьезно, голос торжественен. – В детстве матушка рассказывала мне одну сказку.
Жозеф уже второй раз за последние месяцы заговаривает со мной о своей матери. Интересно, говорит ли он о ней с Ларой.
– Наш отец тоже рассказывал нам эту сказку.
– Правда?
– Только несколько иную версию. В его сказке волчица была ужасно голодна. Она расправилась с Красной Шапочкой, потому что ей нужно было кормить волчат.
– Волчица? – вскидывает брови Жозеф.
Я киваю.
– Когда волчица встретила Красную Шапочку и увидела ее красный плащ, голубые глаза и белую кожу, она откусила девочке голову. Чтобы избавить ее от страданий.
– Понятно. Действительно, версия
