В конце концов, повернувшись лицом к фабрике, Жозеф выбирает место прямо над водой. Я не помню, чтобы он приходил сюда с Ларой, и эта мысль мне нравится. Отсюда река почти не видна; перед нами лишь бескрайняя ширь небосвода, раскинувшегося над лугом, – светло-кобальтовый купол над зеленой твердью. По ясному голубому небу, подгоняемые ветром, шествуют, точно на большом параде, облака. Жозеф опускается на землю и указывает на них.
– Что ты видишь?
Я подхожу к нему, тоже сажусь и, не понимая, о чем он говорит, спрашиваю:
– Что вы имеете в виду?
– Облака. На что они похожи?
Я перевожу взгляд с его лица на небо и обратно, не находясь с ответом.
– Даже не знаю, – произношу я наконец. – А вы что видите?
Жозеф внимательно оглядывает небо.
– Ничего, – отвечает он, вырывая с корнем пучок травы. – В том‑то и дело. – Повисает пауза. – Это одна из игр, которым научила меня матушка. Она многому меня учила.
И снова он упоминает свою мать! И снова рассказывает об их совместных занятиях – точно таких же, как мои занятия с папой.
– Давно это было, – продолжает юноша, грустно улыбаясь. – Без нее игра уже не та. Теперь я ничего не вижу.
– Мы с папой когда‑то играли в нечто подобное…
«Папа». Это слово в моих устах звучит как‑то не так. Впервые после несчастного случая я произношу его вслух при ком‑то, кроме Лары. В голове проносится мысль: как странно, что, когда умирает близкий человек, мы бессознательно запираем его образ в своей душе, накладываем на уста печать молчания и перестаем произносить его имя, точно любое упоминание о нем может причинить непоправимый вред тем, кого он оставил на земле. По-моему, это очень неправильно.
– …С пятнами на бумаге, – продолжаю я. – Это было учебное упражнение. Мы должны были уловить сходство произвольного пятна с каким‑нибудь предметом и дорисовать его, превратив в законченное изображение.
– В самом деле? – Жозеф снова поворачивается ко мне и изучает мое лицо.
Я хочу сказать ему, что с тех пор, как умер папа, моя жизнь тоже изменилась, но боюсь, что он подумает, будто я пользуюсь моментом и изливаю душу лишь для того, чтобы сблизиться с ним. Впрочем, это ведь правда. У меня перехватывает горло.
– Я соболезную тебе насчет отца, – говорит юноша. – Должно быть, это тяжелая утрата.
– А я насчет вашей матушки.
– Не возражаешь, если я спрошу, что произошло…
Я не даю ему закончить фразу. Меня прорывает, неудержимые слова так и сыплются с языка, как зерно из лопнувшего мешка.
– Однажды вечером папа ехал домой, и какие‑то… мужчины намеренно напугали его лошадей. Они были пьяны и не хотели уходить с дороги. Лошади понесли, и папа потерял управление. Фургон… перевернулся. – С каждым словом горло у меня сжимается все сильнее, и голос становится таким высоким, что срывается.
– О, – тихо произносит Жозеф.
Проходит еще минута, прежде чем я снова обретаю способность говорить.
– С тех пор я никому об этом не рассказывала.
– Я понимаю. Я тоже не рассказывал о… ну, о матушке.
Я недоверчиво кошусь на него. Не так представлялся мне этот день, когда я случайно встретилась с ним на фабричном дворе. Я думала, мы вместе посмеемся, как смеялись у меня на глазах они с Ларой. И вот куда нас завела беседа – к двум переполненным озерам с вышедшей из берегов водой.
– Ни с кем?
Жозеф качает головой.
– Хуже всего то, что ничего нельзя было сделать. Ничего.
Меня так и подмывает спросить, что именно он имеет в виду и что случилось с его матерью, ведь спросил же он меня про отца, но я не хочу рисковать и портить то, что зародилось между нами в эту самую секунду. Наоборот, надо показать ему, что я уже взрослая и прекрасно понимаю: если он захочет со мной поделиться, то поделится.
Я вспоминаю обои в башне – сцены детства Жозефа, из которых составлен узор, орнаментальные рамки, заключающие в себе портрет его смеющейся светловолосой матери. Молодая женщина и ее сын казались такими свободными и счастливыми, что меня тогда как громом поразило: насколько же внезапными и сокрушительными бывают перемены, насколько мы беспомощны перед их лицом. А я больше не хочу быть беспомощной.
– Отлично понимаю, о чем вы, – произношу я. – Я чувствую то же самое.
Мне хочется сказать ему что‑нибудь еще, поведать, до чего я рада, что мы встретились и очутились здесь вдвоем. Как мне повезло, несмотря на все случившиеся беды, найти того единственного человека, который понимает меня так же хорошо, как я его. И что понимать его я начала после того, как увидела обои в башне.
Точно внезапно обессилев, Жозеф откидывается на бархатистую траву, и я следую его примеру. Он поворачивает голову вправо, коснувшись волосами моей щеки, и закрывает глаза. Я тоже закрываю глаза, и мы лежим рядом, как два надгробных изваяния, а по нашим лицам скользят быстрые тени несущихся по небу облаков.
На небе разгорается заря, и я, держась под прикрытием тополей, поднимаюсь все выше по склону, но примерно в двадцати шагах от замка резко останавливаюсь. Впереди, прямо у входа в здание, стоит Жозеф.
