В том, как юноша произносит последние слова, мне чудится нечто знакомое. Должно быть, именно эти фразы он только что репетировал на улице. Но сейчас его голос звучит гораздо сдержаннее: Жозеф говорит тоном купца, обсуждающего сделку. Я недоумеваю, как это возможно, ведь речь идет об источнике его будущего счастья! Вероятно, это единственный язык, понятный отцу Жозефа.
Мсье Вильгельм критически рассматривает самую большую из чернильниц.
– Я искренне желаю, чтобы ты составил удачную партию, – отвечает он наконец.
Я впервые слышу из его уст законченное предложение. Голос у мсье Вильгельма холодный и бесцветный, он говорит по-французски с сильным немецким акцентом, запинаясь на некоторых словах.
– О, благодарю…
– Однако, – мсье Оберст облокачивается на столешницу и соединяет пальцы домиком, – у меня есть знакомое семейство, с которым меня связывают деловые отношения. Весьма почтенное, старинное версальское семейство, частенько приобретающее у нас лучшие обои. Мне сообщили, что у них дочь на выданье.
Оказывается, мсье уже приметил для сына невесту! И не простую, а избалованную, жеманную версальскую девицу. У меня перехватывает горло.
– Сам я эту юную особу не видел, – продолжает мсье на своем ломаном французском, – но, судя по портрету, она очень красива. И ее батюшка страстно желает выдать дочь замуж. Его люди подыскивают ей подходящую партию. – Опять пауза. – Она из очень хорошей семьи. Голубая кровь, богатое приданое…
– При всем уважении, отец, – перебивает его Жозеф, – девица, о которой я говорил, также из хорошей семьи, трудолюбивой и порядочной…
– Все не так просто, – рявкает мсье, недовольный тем, что его прервали. – Ты должен понимать, как трудно в наши дни управлять фабрикой, большим домом. Это требует немалых затрат! – Негодуя, он прижимает подбородок к груди, и дряблая кожа у него на шее собирается в складки.
Если этот человек считает, что управлять роскошным домом так уж трудно, пускай поработает в красильне за полкорочки хлеба. Пускай попробует свести концы с концами на жалованье фабричного работника, когда налоги всё растут, а цены на зерно еще быстрее. Устраивая брак сына, он думает только о себе и своем богатстве. Неужто мсье Оберст запамятовал, что происходило в прошлом месяце? Владелец парижской обойной фабрики Жан-Батист Ревейон, выступая на собрании, высказался насчет жалованья работников. Несколько дней спустя начались беспорядки. Погибли десятки людей, а фабрика Ревейона была разрушена до основания.
– Простите, отец, вы не забыли, что случилось с мсье Ревейоном? – восклицает Жозеф. – Наши работники, конечно, предпочтут, чтобы их новая хозяйка
– Судя по тому, что я слыхал, заявления Ревейона были неправильно поняты, – возражает мсье Вильгельм. – С финансовой точки зрения этот брак, без сомнения, окажется выгодным. Не только сейчас, но и в будущем.
– Меня тоже! – упорствует Жозеф. – Ведь девица, о которой я говорю, из семьи, преданно трудившейся на нас в течение многих месяцев… – Он ненадолго умолкает, раздумывая, стоит ли продолжать. – Из семьи Тибо.
Моя собственная фамилия гулко отдается под прохладными сводами коридора. Я ощущаю сильный прилив крови к голове и хватаюсь рукой за стену, чтобы не упасть.
В кабинете воцаряется безмолвие. Мне страстно хочется, чтобы мсье выдавил из себя хоть слово в ответ, нарушил тишину, произнес что угодно, лишь бы стало ясно, как он воспринял последнюю реплику сына. Но хозяин замка просто сидит и молчит, прямой как доска. Я отлично понимаю, что происходит сейчас у него в голове. Хотя наша семья древностью не уступит всем этим дворянским фамилиям, мы не располагаем ни поместьями, ни богатствами, которые могли бы нас отрекомендовать. А для людей вроде него первостепенное значение всегда будут иметь власть, родословная и привилегии.
Секунды проходят одна за другой.
– Мои намерения в отношении мадемуазель Тибо абсолютно честны, – внезапно роняет Жозеф.
Снова молчание.
–
Мсье Вильгельм беспокойно поеживается в кресле, словно пытаясь отогнать непрошеное воспоминание. В этот самый миг рассветное солнце посылает в комнату луч чистого золотого света. И только тут, как это ни странно, мсье впервые бросает взгляд на сына. Облик его меняется, на лице появляется несказанное изумление, точно он узрел саму Мадонну. Он подается вперед и, чудится, вот-вот встанет и выкажет наконец Жозефу свое расположение.
– Знаешь, я ведь хочу для тебя самого лучшего, – бормочет мсье. – И всегда хотел.
Начинается отсчет очередной долгой, напряженной паузы, во время которой отец смотрит на сына, а сын на отца. Но тут золотой солнечный луч гаснет, и светлый миг безвозвратно уходит.
Мсье снова опускает взгляд на бумаги.
– Всё, – произносит он. – Можешь идти.
