Ошеломленная только что увиденной сценой, я как лунатик бреду по коридору к выходу и оказываюсь в саду. Аккуратно подстриженные кустарники образуют ровные зеленые стены, над ними покачиваются аметистовые колокольчики. Несмотря на одну из самых суровых зим на памяти людей, за которой последовала одна из самых засушливых вёсен, эти цветы снова радуют глаз. Вопреки всему случившемуся после, я услышала, что сказал Жозеф. Кончиками пальцев я касаюсь зеленой ленты у себя на шее. После тех часов, что мы провели у реки, он, конечно же, говорил отцу обо мне.
Я тешусь этой мыслью, драгоценной, как аметисты. Я никогда с ней не расстанусь.
Я еду в экипаже. И не с кем‑нибудь, а с собственным отцом, хотя могу по пальцам пересчитать количество дней, проведенных с ним. Сейчас мы находимся на некотором расстоянии от королевского парка и, запертые вдвоем в этом позолоченном ящике, катим по невзрачному переулку где‑то в окрестностях столицы.
С недавних пор поездки в экипаже не обходятся без встреч с вонючими нищими, которыми кишмя кишат обочины дорог. Попрошайки буквально не дают проходу. Стоит выглянуть в окошко – и они тут как тут. Ввалившиеся глаза, которые пялятся на проезжающие мимо кареты; ключицы, выпирающие, точно каминные полки. Вечные жалобы на нехватку хлеба, невозможность найти работу, всеобщую дороговизну. При этом, как часто говорят в Версале, ни один из этих бездельников, похоже, палец о палец не хочет ударить, чтобы как‑то улучшить свое положение. Мне кажется, я через стекло чувствую исходящий от них смрад. Милый Пепен, будто тоже испытывая отвращение к этой вони, зарывается носом в мои юбки, откуда виднеется лишь его маленький рыжий задик.
Я рассматриваю свое отражение в окне кареты. Среди этих бродяг нет женщин, которым на вид меньше семидесяти, хотя в действительности они навряд ли много старше меня.
– В самом деле, батюшка, так ли уж необходимо ехать дальше? – спрашиваю я.
Из его горла вырывается какой‑то клокочущий звук, будто там застряла рыбья кость: вчера на ужин подавали форель.
– Прошу прощения, батюшка, я не расслышала.
Отец некоторое время мнется, после чего наконец изрекает:
– Боюсь, что необходимо, милочка. Видишь ли, я хотел кое о чем с тобой переговорить.
Не отвечая, я пристально смотрю на него.
– Собственно, речь пойдет о твоем замужестве. Твоя мать, без сомнения, сообщила тебе, что, поскольку в Версале больше нет подходящих женихов, мой человек сейчас наводит справки в другом месте.
Я проклинаю себя за то, что не сумела разгадать отцовские махинации до того, как мы покинули дворец, и осталась в неведении относительно истинной причины этой неожиданной поездки. Обдумав батюшкины слова, я пытаюсь сосредоточиться и составить мысленный список достойных молодых дворян, чьи фамильные поместья находятся на некотором удалении от двора. Но атмосфера в карете становится принужденной, и я начинаю ощущать, что тут таится какой‑то подвох и что я слепо бреду по совершенно ложному пути.
– Верно, батюшка, – замечаю я, – в провинции есть несколько семейств, на которые матушка возлагает большие надежды в отношении моего замужества.
Я вновь умышленно упоминаю матушку. Понятия не имею, какого болвана отец сыскал для меня на сей раз, но готова спорить на свои лучшие бриллиантовые подвески, что если этот тип не дворянин, то батюшка еще не обсуждал это с матушкой.
– Вообще‑то, – продолжает отец, – у меня уже есть на примете один молодой человек.
Итак, этот мужчина
– Вот как, батюшка? А могу я спросить, кто этот господин? – Прежде чем бросаться в бой, лучше сначала собрать кой‑какие сведения, рассуждаю я.
Отец сияет, мой ответ побуждает его разгласить некоторые подробности:
– Насколько мне известно, это красивый юноша, отлично себя зарекомендовавший.
– В каком поместье проживают его родные, батюшка? Возможно, я их знаю?
Батюшка колеблется.
– Сомневаюсь, милочка. Хотя они живут недалеко от Парижа. На юго-западе.
– Вы говорите, недалеко от столицы? – Я подношу кончик указательного пальца к подбородку, словно размышляя о личности этого таинственного незнакомца. – Я знаю, это де ла Туры! Или Марбо-Лаваль?
– О нет, – отвечает отец. – Молодого человека, о котором речь, зовут Жозеф.
Я пытаюсь вспомнить кого‑нибудь с таким именем.
– Жозеф Оберст. Сын Вильгельма Оберста, – продолжает батюшка.
Поначалу во мне ничто не откликается на это имя, но в последнем слове сквозит нечто ужасно знакомое. Оберст. Вильгельм Оберст. И тут меня как громом поражает: я вспоминаю, где слышала его раньше, и с отвращением отшатываюсь. Переделка, производившаяся в наших покоях, и затянутая холстиной мебель!
– Это ведь не тот немец, что поставляет вам обои?
Отец глубоко вздыхает и отворачивается к окну.
– Батюшка!
