Убедившись, что Пепен спокойно возлежит на своей подушке, я приоткрываю дверь и вижу двух лакеев с золотыми подносам, следующих за нашими гостями. На одном подносе позолоченный кофейник, кофейные чашки и ложки. На другом – два блюда в виде раковин, на которых лежат птифуры, густо политые сливками и украшенные листиками из золотой фольги. Дверь салона оставляют открытой, и я без труда могу наблюдать за Оберстами, которые, разинув рты, разглядывают золотую птичью клетку, инкрустированную драгоценными камнями, с лианами в кашпо, изысканным диванчиком, зеркалами, которыми сплошь отделана изнутри одна стенка, и запертыми в ней юркими щебечущими птахами.
– Маркиз Филипп-Франсуа дю Помье, – объявляет де Пиз, снова принимая на себя обязанности лакея, и в гостиную входит батюшка.
– А, мсье Оберст!
– Маркиз, для меня большая честь познакомиться с вами, – отвечает старший из гостей столь напыщенно, что прямо дрожит от усилия. – Позвольте вам представить: мой сын Жозеф. – И вдруг скороговоркой добавляет: – Мой сыночек-ангелочек, мое чадо-услада.
Батюшка, с недоумением воззрившись на мсье Оберста, делает шаг в сторону, словно отшатываясь от незадачливого рифмоплета, и у меня впервые появляется возможность как следует рассмотреть лицо Жозефа Оберста. Он довольно красив, но столь же неуклюж, как его отец, хотя неуклюжесть эта иного рода. На лице у юноши написано страдание, реплика отца вгоняет его в краску. Он все время держит правую руку в кармашке камзола и что‑то теребит.
Батюшка, едва замечая юношу, за которого выдает меня замуж, продолжает беседовать только с Оберстом-старшим.
– Поскольку моя дочь, как видите, еще не явилась поприветствовать вас, – говорит он, – я буду откровенен с вами, мсье. В последние годы она… э… ведет себя… – он осекается и потирает лоб указательными и средними пальцами обеих рук, точно успокаивая боль, – …довольно необычно.
Какое бесстыдство – целенаправленно сообщать подобные сведения! Я скрежещу зубами.
Жозеф Оберст бросает на отца возмущенный, умоляющий взгляд, но Вильгельм Оберст не сводит глаз с моего отца. Тот заговорщически понижает голос, и я приникаю ухом к дверной щели.
– Мне не следовало бы этого говорить, но, боюсь, ее мать едва ли поможет делу.
И снова Вильгельм Оберст ничего не отвечает, а я припоминаю, что в карете отец рассказывал мне, будто этот человек не уезжал из дому с тех пор, как умерла его жена.
– Эти женщины! – продолжает батюшка, поняв, что ответа не последует. – Вечно недовольные создания. Они чрезвычайно утомляют. Садитесь, прошу вас.
Вильгельм Оберст опускается в кресло, прямой как доска, его сын выбирает кушетку. Я вижу де Пиза, который торчит у окна, не сводя прищуренных глаз с Жозефа Оберста. До чего же он примитивен.
– Моя дочь, э… – отец замолкает, словно пытаясь припомнить мое имя. – Ортанс, да. Надо сказать, Ортанс нынче слегка не в духе.
– В каком смысле? – наконец открывает рот Жозеф Оберст. Голос у него примечательный: глухой и неуверенный, но в то же время в нем есть глубина и мягкая бархатистость.
– После завтрака Ортанс окончательно убедилась, что ее любимый песик ополчился против шартреза, – поясняет батюшка. – Она удалилась в свои покои и с тех пор отказывается их покидать.
– Шартрез? – переспрашивает Жозеф Оберст. – Это другой песик?
– Ах, нет, – отвечает батюшка, снова устало потирая лоб. – Шартрез – это цвет. Зеленовато-желтый, как одноименный ликер.
– Но, быть может, проведя в комнате целый час… – начинает Вильгельм Оберст.
– Увы, мсье. – Батюшка с укоризной взирает на непонятливого гостя. – Это случилось после завтрака… неделю назад.
Это моя уловка: когда отец сообщил мне, что меня выдают замуж за фабриканта, я воспользовалась испытанной тактикой – под предлогом того, что Пепену якобы не нравится цвет подушек, устроила небольшую истерику и удалилась к себе. Я решила, что у себя в покоях успокоюсь, все хорошенько обдумаю и предприму шаги для разрешения ситуации. Однако на протяжении следующей недели никаких иных вариантов мне не представилось, и я поняла, что у меня нет выбора, кроме как согласиться на знакомство с Оберстом-младшим и действовать в зависимости от обстоятельств. Жаль, я не догадалась заявить батюшке, что Пепен терпеть не может немцев.
В этот момент появляется матушка, пухлая, как диванные валики в ее салоне, но все равно выглядящая в дверном проеме ничтожной карлицей.
– Я все слышала, Франсуа! – наигранно беззаботным тоном объявляет она.
– Дорогая, это мсье Вильгельм Оберст и его сын Жозеф, – поспешно отвечает батюшка. – Господа, это моя жена, маркиза Жанна-Мадлен дю Помье.
Матушка обращает пристальный взор на Жозефа Оберста и начинает расхаживать вокруг него, точно вокруг жеребца на конской ярмарке.
– Как будто весьма недурен, – замечает она. – Высок, миловиден, ясные глаза… сносный подбородок…
Отец делает вид, что не слышит этого.
– Дорогая, не могли бы вы попросить Ортанс явиться сюда, чтобы представиться этим господам?
– Это зависит от того, поправился ли песик, – возражает матушка, захлопывая веер. – Вы же знаете, она в нем души не чает.
